Мысли Алексея с трудом пробивались сквозь свинцовую усталость. Он шёл по знакомому до автоматизма маршруту от метро к дому, почти не видя дороги. Казалось, даже природа вторит его состоянию – мелкий дождь зябко и уныло моросил уже который день. В мокром асфальте, как тусклом зеркале тонули дрожащие блики уличных фонарей. Всё было мрачным: небо, лужи, люди. Ботинки уже промокли и предательски скользили на опавших листьях, превратившихся в болотную слякоть. Пятница. Казалось бы, повод для радости, предвкушение выходных, но для него эти слова означали лишь два дня тишины и пустоты в стенах съемной малогабаритной хрущёвки, где даже обои желтели от тоски и одиночества.
«Ну вот и ещё одна неделя к чёрту, – с горькой иронией подумалось ему. – Интересно, если бы я сейчас взял и испарился, когда бы начали меня искать? И кто?» – промелькнула в голове мысль. Он попытался представить тех, кто заметит его отсутствие. Коллеги? Хватятся, наверное, только в понедельник, и то если кому-то срочно понадобится его паяльник или чертежная линейка. Бывшая жена? Для нее он перестал существовать уже несколько лет назад. Родители… родителей уже нет. Вообще никого… нет.
Мысленно окидывая взглядом прожитые годы, он с горечью осознал, что стал мастером по устранению чужих проблем. Подменить коллегу в праздничную смену? «Лёш, ты же один без семьи». Помочь новичку разобраться в проекте в нерабочее время? «Он же только учится». Поднять пакеты соседке и выслушать монолог «Какие все мужики козлы». Он никогда не отказывал, становясь «жилеткой», «выручалочкой» для чужих жизней. Но эта постоянная готовность помочь сделала его… невидимым. Его усталость и одиночество никого не интересовали – раз он справляется, значит, всё в порядке.
Что же в остатке? Пустота и одиночество среди тех, кому он удобен. Горькая улыбка тронула его губы. Какая нелепая значимость – быть всего лишь функцией, живым инструментом на чьем-то рабочем месте, в чьей-то чужой жизни.
Визг тормозов, пронзительный, металлический, разрезал вечернюю мглу. Звук этот показался Алексею странно далёким, приглушённым, будто доносящимся из другого измерения. Потом яркий, ослепляющий свет фар, выжегший на сетчатке сплошное ослепительно-белое пятно. И затем – резкая, нестерпимая боль, пронзившая каждую клеточку, каждое нервное окончание. Чей-то отчаянный, обрывающийся крик – может, его собственный? Навалились тишина и лишённая оттенков глубокая всё поглощающая, тьма.
***
Сознание возвращалось не резким толчком, а постепенно, будто он медленно всплывал со дна тёплого, безмятежного озера. Первое, что он ощутил, ещё не открывая глаз, был запах. Не резкий, химический дух больничного антисептика, а уютный, живой аромат: нагретого дерева, печёного яблока и чего-то неуловимого, напоминающего о детстве и безопасности.
