I
Холод в детский дом приходил не поздней осенью и даже не ранней зимой, он жил здесь круглый год. Мороз просачивался сквозь щели, сквозь старую штукатурку, сквозь железо двухъярусных кроватей, которые по ночам протяжно скрипели, будто жаловались друг другу на детей, распластавшихся всем своим весом на тяжелых и жестких матрасах. В коридорах почти круглые сутки пахло чем-то кислым и несъедобным: в столовой это блюдо называли кашей. По утрам Антон просыпался не от света (его здесь всегда было мало), а от звуков чьих-то кашляющих грудей и шагающих ног, от короткого окрика воспитательницы в пустом, глухом коридоре.
Он по обыкновению еще пару секунд лежал на боку, не открывая глаз, и слушал, как детский дом дышит. Это было его маленькое утешение. Пока Антон прислушивался к далеким монотонным шумам, мальчику казалось, будто он находился где-то в другом месте, быть может, в деревне, рядом с печкой. Будто за стеной кто-то из взрослых тихо, по-доброму, разговаривал и не злился. Потом реальность: шорох грязного одеяла, которое пахло чужими телами и сыростью, холодный воздух вокруг и капли, стремительно летящие с потолка – настигала его.
Антон спускался с верхнего яруса осторожно, чтобы не разбудить своего приятеля Пашку. Тот был младше, худее, с торчащими ушами и привычкой плакать перед сном без звука. Он опасался, что за слезы его тоже могут отругать и наказать. Антон, в отличие от Пашки, всегда старался быть не только тише, но и смелее. В этом месте вообще было лучше не разговаривать, не спорить и не возникать. Тишина спасала от лишних взглядов, от частого "что ты тут вертишься", от тяжелой руки, которая могла дать по затылку просто потому, что так проще и быстрее.
В месте, которое обычно называют ванной комнатой, стояли ржавые железные раковины. Вода из кранов шла далеко не всегда. Если повезет, текла тонкой струйкой, если же нет, выплескивалась кратким рывком, ржавым плевком, так что ладони потом долго пахли металлом. Антон подставлял руки и терпеливо ждал, пока вода станет хоть чуть-чуть прозрачнее. Он научился этому ожиданию, не торопился и не злился, пытался уговорить себя, что все не так уж и плохо. Когда вода наконец принимала характерный для нее цвет и запах, он быстро умывался, проводя ладонями по лицу, стирая с себя следы минувшей ночи. Один раз, очень давно, он спросил у Натальи Павловны, почему вода в кране такая странная. Та быстро посмотрела куда-то сквозь него и, не найдя нужных слов, сказала: "Потому что ты такой". Антон до сих пор не мог понять, какой он "такой", и где в этом высказывании связь с темно-рыжей водой. Тут, в детском доме, любые слова могли означать все, что угодно. Взрослые не пытались объяснять, они ставили детей на место, пренебрегая чистотой их душ, наивностью и искренностью их сердец.
