Люди сломаны. Они лгут – легко, красиво, с улыбкой, глядя в глаза. Крадут – у чужих, у своих, у будущих поколений. Убивают – своими действиями, словами, молчанием. Предаются похоти – в темноте, в шелке простыней, в машинах у обочины, в мыслях, которые никогда не станут словами. Ленятся – так, что гниют заживо на диванах за телевизором, где кто-то чужой живет их жизнью. Предают – друзей, родителей, детей, себя – и находят оправдания, потому что без оправданий зеркало становится слишком тяжелым. И это перечисление я могу продолжать вечность. Каждый день добавляет новый грех, новую подлость, новую маленькую смерть, которую никто не заметил. Если бы рай существовал – настоящий, с золотыми воротами и вечным светом, – и о возможности войти судили бы по всем смертным грехам, без возможности искупления, без права на вторую попытку, то не вошел бы никто. Ни один. Я бы не вошел. Вы бы не вошли. Те, кто читает это сейчас – тоже. Исключением, наверное, были бы только младенцы, еще не умеющие врать, психологические инвалиды, чей суд не имеет смысла, и Иисус Христос, которого убили за то, что он был единственным, кто не заслужил смерти. Алчные люди управляют народами – сидят в креслах из кожи, пьют вино из бокалов, которые стоят как год жизни рабочего, и подписывают бумаги, от которых умирают дети за тысячу километров. Лжецы рассказывают, как жить другим – выходят на сцены, пишут книги, снимают фильмы, и их голоса такие гладкие, такие уверенные, что хочется верить. Но за кулисами они бьют жен и нюхают кокаин с чужих столов. А остальные – все эти миллионы уставших, серых, молчаливых людей – жалеют себя. Каждую ночь. Каждое утро. В душе, в пробке, перед сном, когда никто не видит. Но не пошевелив и пальцем. Не встав с дивана. Не закрыв рот перед тем, кто унижает их уже двадцать лет. Какое поколение вырастет у общества с такими «руководителями»? Правильно – такое же. С неравенством, которое въедается в кости. С ложью, которая стала родным языком. С бедностью, которую называют «скромностью». С глупостью, которую путают со спокойствием. И с ленью – тяжелой, сладкой, гниющей ленью, от которой не хочется даже умереть, потому что это слишком сложно.
– Адам! Адам! Просыпайся! – голос раздался в моих ушах. Или не в ушах. Я уже не понимаю, в каком состоянии мое тело. Я чувствую его только как давление – где-то на границе между сном и обмороком. Я не могу описать, откуда исходит звук. Он не имеет источника. Он просто есть – везде, как боль, как температура, как этот постоянный гул, от которого не спрятаться. Такое чувство, что любое изменение вокруг меня – даже чужой вздох, даже смена кадра на экране, даже то, как ток течет по проводам чуть быстрее, – сопровождается дрожью. Мелкой. Резкой. Которая живет не в мышцах – в чем-то более глубоком. Где то, в том месте, где кончается тело и начинается сигнал. Но я уже привык. Я не помню, когда дрожи не было. Наверное, тогда, когда я еще мог встать и выйти на улицу без чужой помощи. Но все нормально, я уже привык.
