И. Михайлов
Пепел стучится в дверь. Отворите — там Чичиков.
Предисловие от издателя
Читатель благосклонный!
Ты, верно, уже слышал печальную весть: второй том «Мёртвых душ» сожжён самим Николаем Васильевичем Гоголем в ночь на 24 февраля 1852 года. Сожжён — и, казалось, навсегда. Ибо что есть пепел? Пепел есть молчание, которого не перекричать.
Мы, издатели, не берем на себя смелость отделить зёрна от плевел. Мы поступили проще: взяли всё, что хоть отдалённо напоминало гоголевский слог — живую речь, лукавую усмешку, любовь к дорожной пыли и чиновничьим бакенбардам, — и свели в одну книгу. Получилось то, что вы держите в руках.
Верить ли в подлинность? Не наша печаль. Гоголь умер, а Чичиков, как известно, бессмертен. И бричка его всё ещё скачет где-то между Калугой и Рязанью, и Ноздрёв всё ещё врёт, и Собакевич торгуется. Пусть же эти главы будут не памятником, а скорее — эхом. Или даже не эхом, а предчувствием того второго тома, который автор, может быть, и не сжигал вовсе, а спрятал в долгий ящик, чтобы мы сами его дописали.
Посему — печатаем без исправлений. И да помилует нас всех Николай Васильевич, где бы он ни странствовал ныне.
А если вам, читатель, покажется, что здесь слишком много кур, — знайте: кур было бы ещё больше, не вмешайся редактор.
Издательство «Департамента фантазий», Санкт-Петербург, лето 2026 года
Глава первая, в которой повествователь сетует на дороги, встречает старых знакомых и замечает, что на Руси, кроме мёртвых душ, завелась иная, весьма беспокойная порода живых.
I
Зачем же изображать бедность, да бедность, да несовершенство нашей жизни? Зачем рыться в людском соре, вытаскивать на свет божий ту грязь, от которой воротит нос и щиплет глаза? Но что делать, если уже сама природа русского человека такова, что он прозревает только сквозь тернии укоризны? И, право, есть какая-то горькая услада — выводить на чистую воду тех, кто сам от себя бегает, как чёрт от ладана.
Но довольно предисловий. Всякий уже знает, что Павел Иванович Чичиков, наш не то чтобы злодей, но и не герой, а так, — особа обстоятельная, — выехал из города N в бричке своей, запряжённой тройкой, которая, как известно, подобралась было на одной ноге, но по настоятельной просьбе Селифана была перекована у городского кузнеца. И теперь бежали кони не хуже прежнего, а даже с каким-то остервенением, будто чуяли за сто вёрст сытный овёс и мягкую подстилку.
В дороге Павел Иванович пребывал в размышлениях. Нельзя сказать, чтобы они были приятны. Прокурор, как назло, помер, а новые закладные на имение Хлобуева так и не оформились. Ноздрёв, чёрт его дери, наговорил лишнего, однако ж, слава богу, слухи поутихли. В душе у Павла Ивановича завелась какая-то странная, дотоле незнакомая ему ржавчина. Ему казалось, что он чего-то не догнал. Как купец, который считает барыш, но чует, что обсчитали его на чём-то очень важном, но не может ухватить — на чём именно.
