Я узнаю труп по запаху корицы – именно такой был у сестры, когда она истекла кровью на моих руках три года назад.
Но это не она. Конечно, не она. Элис мертва. А этот труп – мужской, лет тридцати, в дорогом пальто с вышитым гербом Дома Вересков. Он лежит на полу заброшенной красильни, и его кровь уже смешалась с лужами фиолетового красителя. Выходит чернильно-синяя жижа, в которой отражаются лампы моего фонаря.
– Эйрис, ты застыла. – Голос Дорна звучит сбоку, глухо, как из бочки. Он натягивает перчатки, края которых прожжены кислотой. – Шевелись. У нас пятнадцать минут до обхода Стражи.
Я моргаю. Корица. Откуда здесь корица?
– Чувствуешь? – спрашиваю я, не оборачиваясь.
– Чувствую только вонь и твою тягомотину. Работаем.
Дорн – мой напарник уже два года. Он груб, но он единственный, кто не пытался меня убить или трахнуть. В Эшпорте это почти одно и то же.
Я опускаюсь на корточки рядом с телом. Аккуратно, чтобы не оставить следов своих сапог – подошвы я специально набила грубой пробкой, она не повторяет рисунок. Пальцы в перчатках касаются воротника пальто. Герб Дома Вересков: перекрещенные ключ и кинжал. Значит, покойный – один из курьеров магической почты. Их убивают часто. Но не так.
Я откидываю воротник. Шея перерезана. Аккуратно, одним движением – так режут мясо опытные повара, или… чистильщики. Мои бывшие коллеги.
– Дорн, взгляни. – Я указываю на край раны. – Края оплавлены. Лезвие было зачаровано на жар. Это не обычное убийство.
Дорн подходит, хмурится, тяжело дышит – у него астма от дыма красилен. Он трогает рану кончиком своего ритуального ножа.
– Совет Семи не заказывал эту чистку. – Голос у него меняется. Становится тихим. – Эйрис, отойди от тела.
– Почему?
– Потому что это ловушка.
Он не успевает договорить. Глаза трупа открываются.
Они белые. Совсем. Без зрачков, как яйца всмятку. Из распоротой глотки вырывается не звук, а вибрация – низкая, на грани слышимости, от которой у меня начинает кровоточить десна.
Я падаю назад, задеваю лужу красителя. Холодная жижа заливает сапоги.
– Беги! – кричит Дорн, но его голос тонет в гуле.
Труп садится. Механически, как марионетка, у которой обрезали веревки, но она все равно двигается. И в этот момент я понимаю, что корицей пахнет не от него.
Корицей пахнет от меня.
Мои пальцы. Татуировки на правой руке – те самые блокираторы – начинают светиться тусклым оранжевым. Я никогда не видела их такими. Они нагреваются, впиваются в кожу, будто хотят вырваться наружу.
