Хлеб без соли. Вопросы без ответа.
Пекарня досталась Лине вместе с перекошенной вывеской, тремя мешками муки, долговой книжкой покойной тетушки и котом, который официально нигде не значился, но вел себя как главный наследник всего этого хозяйства.
Кота звали Пирожок.
Лина пыталась переименовать его в что-нибудь более достойное — например, Филимон или хотя бы Бархат, потому что кот был огромный, дымчатый и с такими важными усами, будто заседал в совете старейшин. Но при попытке назвать его другим именем посмотрел так, словно говорил: “женщина, не осложняйте и без того короткую жизнь”.
Так Пирожок и остался Пирожком.
Пекарня стояла на самом краю городка Рыжий Ключ, там, где заканчивалась брусчатая улица, начинался пыльный тракт и далеко за холмами синели Драконьи горы. По тракту ходили караваны, почтовые фургоны, бродячие лекари, торговцы травами, охотники за редкими минералами, иногда — магистры из столицы, которые всегда выглядели так, будто мир им обязан.
А еще по этому тракту ходили драконы. Ну как, ходили…
Не каждый день, конечно. Не как почтальоны, по вторникам. Но ходили. Или летали. В человеческом облике, в полудраконьем, иногда высоко в небе — огненной темной тенью над перевалом. В Рыжем Ключе к ним относились с той осторожной привычкой, с какой относятся к грозе: да, страшновато, да, лучше закрыть окна, но без гроз земля не напьется водой.
Лина драконов видела всего два раза.
Первый раз — еще девочкой, когда отец возил ее на ярмарку. Тогда над площадью пролетела огромная бронзовая драконица, и все торговцы сразу спрятали соломенные навесы. Зато дети визжали от восторга. Лина тоже визжала, пока мать не закрыла ей рот ладонью и не сказала строго: “Приличные девочки не орут как резанные!”
Второй раз — в день, когда она приехала в Рыжий Ключ принимать наследство.
Высоко над перевалом двигались три черные точки. Небо было вечернее, оранжевое, и казалось, что кто-то медленно ведет по нему обугленным пером. Лина тогда стояла у дверей своей новой пекарни, с дорожной сумкой у ног, с ключом в руке и с таким ощущением, будто жизнь вытолкнула ее из старой жизни, захлопнула дверь за спиной и теперь, посвистывая и хитро подмигивая, показывает на новую.
— Ну? — спросила она у пустой улицы. — И что мне с этим делать?
Пирожок, сидевший на подоконнике с внутренней стороны, зевнул. Правильно, зачем судьбе отвечать тебе, когда для этого есть кот?
Лине было двадцать девять лет, и она впервые в жизни оказалась хозяйкой чего-то своего.
До этого она была дочерью, помощницей, невестой, “нашей Линочкой, которая все понимает”, “девочкой с золотыми руками”, “разумной женщиной”, “не скандалисткой”, “удобной”. В столице, где она жила до Рыжего Ключа, у ее родителей была большая кондитерская. Белые витрины, хрустальные колпаки, пирожные с такими ровными кремовыми завитками, что смотреть на них было тревожно — вдруг испортишь одним дыханием. Лина с шестнадцати лет вставала к тесту, умела делать воздушные слойки, миндальные корзинки, медовые коврижки и сахарные цветы размером с ноготь. Она могла отличить по запаху, перегрелся ли сироп, и по звуку — достаточно ли подошла опара.
