Валерия ненавидела своё тело с той же холодной, привычной яростью, с какой другие люди ненавидят плохую погоду или давку в метро. Это была не вспышка гнева, а хроническое заболевание души, въевшееся в позвоночник.
Она шла по вымершей улице Остоженки, намеренно прижимаясь к фасадам домов, где густая тень могла хоть немного скрыть её габариты. Ветер трепал полы длинного пыльного плаща — бесформенной хламиды цвета мокрого асфальта, которую она носила даже сейчас, когда воздух раскалился от запаха серы и жжёного сахара. Этот балахон был её броней. Без него мир видел слишком широкие плечи, слишком мощные икры, слишком длинные руки. В детстве дворовые мальчишки кричали ей вслед «Жердь!», в юности охранники на входе в клубы окидывали брезгливым взглядом: «Девушка, вам в мужской фитнес-зал».
Чтобы выжить среди людей, Валерия научилась исчезать физически. Она сутулилась так сильно, что грудная клетка почти касалась таза. Говорила низким, прокуренным голосом грузчика. Двигалась нарочито неуклюже, словно каждый шаг причинял ей боль, хотя на самом деле её мышцы хранили потенциал сжатой пружины. Сила, которая должна была делать её королевой, стала проклятием. Ей хотелось быть фарфоровой статуэткой, чем-то хрупким, чтобы иметь право на мужскую заботу. Но природа вылепила из неё атланта, которому забыли сказать, что он может опустить небо.
До Апокалипсиса это решалось просто. Подделанные документы на имя Виктора. Перчатки, скрывающие мозоли размером с пятирублевые монеты. Работа там, где ценили только КПД мышц, а не размер талии. Никто не удивлялся, когда «Виктор» один кантовал рояль или таскал мешки с цементом по четырнадцать часов. Там ее уродство было валютой.
Сегодня валюта обесценилась.
Небо над Москвой стало цвета старой меди — тяжелого, тусклого металла, который не отражал свет, а впитывал его. Звёзды начали осыпаться вниз не падающими искрами, а острыми, как бритва, осколками черного стекла. Они со звоном врезались в брусчатку, оставляя дымящиеся воронки. Воздух стал густым, дышать приходилось через силу, проталкивая кислород сквозь невидимую стену пепла.
«Седьмая печать сорвана», — мысль пришла сама собой, чужим, но абсолютно спокойным голосом внутри головы.
Скрежет разорвал ватную тишину. За углом, визжа стирающейся резиной, перевернулся рейсовый автобус. Он лег на бок, как огромное раненое животное, обнажив блестящее металлическое брюхо. Стекло посыпалось дождем. Внутри, за перекошенными окнами, метались тени. Люди кричали, их голоса были похожи на визг пенопласта по стеклу.
