— Ты ещё вернёшься, сопляк! — кричит мне вслед Олег Николаевич.
Его голос эхом отдаётся в узком колодце двора, будто пытаясь схватить меня за шиворот и дёрнуть обратно. Я не оборачиваюсь.
Спускаюсь с третьего этажа через окно, хватаюсь вспотевшими ладонями за выступы старых, кое-где проржавевших балконов. Пальцы скользят по металлу, сердце колотится где-то в горле, но я уже привык — стараюсь не обращать внимания на пропасть под ногами.
Ловко перепрыгиваю на кондиционеры торчащие из стен, которые словно грибы после дождя, облюбовали эту девятиэтажку. Ещё прыжок — на соседний, ближе к углу дома.
Внизу — асфальт, мусорный бак, пара чахлых кустов у подъезда. Ничего, что могло бы помешать. Разворачиваюсь, делаю последний рывок — и вот я уже на земле. Приземляюсь, слегка присев, чтобы смягчить удар, и выпрямляюсь.
Старухи возле подъезда снова затянули свои песни, выводя их скрипучим голосом.
— Пашка, господи! Ошалевший совсем! — взмахивает руками одна, сидящая на лавке. — Куда ж тебя черти-то понесли?!
Я не обратил на них внимания, только голову поднял к своему окну.
Олег Николаевич всё ещё стоит у открытой форточки. Вижу его силуэт в проёме — массивный, грозный; вена на полысевшей голове вздулась так, что кажется, лопнет в туже же секунду. Он провожает меня взглядом ещё мгновение, а потом с силой закрывает стеклопакет — так, что рама идёт ходуном, стекло дрожит, угрожая рухнуть вниз.
Я отхожу на пару шагов, вытираю ладони о спортивные штаны. Набрасываю капюшон поглубже и трусцой теряюсь между мусорных баков, ржавых коробок гаражей и припаркованных иномарок.
— Пусть в одно место себе засунет свои нравоучения! — пинаю стеклянную бутылку, та с хрустом врезается в поребрик, разлетаясь на осколки. — Припёрся спустя столько-то лет — и началось: туда не ходи, это не делай, с теми не общайся… Папаша, чёрт бы его.
Хотя какой он мне отец, — добавляю уже мысленно. — Так, левый мужик, не принимавший в моей жизни никакого участия.
Ускоряю шаг, ныряю за угол — и вот оно, старое футбольное поле. Трава клочьями, земля в трещинах, ворота без сеток — будто скелеты каких-то вымерших животных. Прислоняюсь к столбу, втягиваю холодный вечерний воздух.
— А мне, может, и не сдалась твоя забота, — шепчу, почти не разжимая губ.
Двадцать лет. Ни слова. Ни намёка. И вдруг — бац! Припёрся. Узнал про мать, про то, что она умерла. Вынюхал через свои связи, что есть сын. Тот, что уже в детдоме побывал и умудрился сбежать.
