Туман был их единственным союзником и самым коварным врагом. Он стелился по земле, цепляясь за корни вековых сосен, скрывая от мира пятерых человек в потрёпанных шинелях. Взвод. Слово слишком громкое для этой горстки людей. Архипов, Коваленко, Некрасов, Вазян и младший лейтенант Семенов, который три дня назад отправился на разведку и не вернулся. Теперь их осталось четверо. Они ждали подкрепления. Или врага. Уже не понимали, чего именно.
Это был странный участок фронта, затерянный в лесах. Линия обороны здесь размылась, как акварель под дождём. Приказ был прост: удерживать высоту до подхода своих. Свои должны были прийти на рассвете. Так им сказали последний раз по рации, пред тем, как связь оборвалась.
Первый рассвет они встретили в полной боевой готовности, с задубевшими от мороза пальцами на спусковых крючках. Лес молчал. Ни своих, ни чужих.
Второй рассвет был таким же тихим. И третий. И десятый. Двадцать пятый.
А затем, время спуталось, превратилось в однообразную череду серых дней и чёрных туманных, леденящих душу ночей. Они экономили патроны, доедали последние галеты, ловили рыбу в промёрзшем ручье. Рация молчала, только шипение пустоты. Мир словно забыл о них. Иногда Коваленко, самый молодой, с лицом, ещё не знавшим бритвы, говорил шёпотом:
– Может, война уже кончилась? Или всех перебили, а мы тут?
Архипов, бывший лесник с руками, похожими на толстые корни, только хмурился. Он лучше других чувствовал лес. И лес был пуст. По-настоящему пуст. Ни птиц, ни зверей. Только ветер в вершинах сосен да скрип снега под собственными шагами. Эта тишина была громче любого обстрела. Она давила на уши и на разум.
Очередным утром Некрасов, интеллигентный паренёк из Ленинграда, который перед войной мечтал стать физиком, сказал:
– Это как в парадоксе Зенона. Ахиллес никогда не догонит черепаху. А подкрепление никогда не придет. Мы застряли в моменте ожидания.
Его не поняли. Но чувствовали то же самое. Они застряли.
А потом внезапно пришли двое.
Это случилось на восемьдесят первый день, если верить зарубкам на сосне. Туман был особенно густым, молочным, почти осязаемым. И из этой белизны, без единого звука, возникли две фигуры.
Архипов, стоявший на посту, крикнул.
– Стой, кто идёт?
Горло перехватило. Они вышли из тумана, как призраки, но призраки не хромают и не опираются друг на друга.
– Свои… – прохрипел тот, что был повыше, почти таща на себе второго. – Помогите…
Голос был своим, русским, но с каким-то странным, плавным акцентом, будто человек давно не говорил на родном языке.
