Макс шёл по улице, не поднимая головы. Для него мир начинался и заканчивался на уровне бордюрного камня. Асфальт под его стоптанными кедами был похож на старую, растрескавшуюся карту неведомой страны, и Макс, кажется, выучил на ней каждую линию, каждую щербинку, каждую тёмную отметину от пролитого кем-то кофе. Смотреть под ноги было привычным делом. Там, внизу, не было лиц, не было глаз, которые могли бы посмотреть на него… или, что ещё хуже, скользнуть по нему, как по пустому месту.
Вокруг него бурлил город. Поток людей был плотным, как река в половодье. Они спешили, смеялись, жестикулировали, говорили по телефону, создавая единый, неразборчивый гул. Макс был камнем на дне этой реки. Поток не замечал его, он просто обтекал его с двух сторон, и никто, казалось, даже не менял траектории. Иногда его толкали плечом, бросая на ходу короткое «извини», не оборачиваясь. Для них он был мимолётным, бесплотным препятствием, не более.
Он заставил себя поднять взгляд, но не на людей, – на витрины. Огромные, отполированные до блеска стёкла магазинов были его личным зеркалом мира. В них отражалась вся кипучая жизнь улицы: вот проехала женщина на ярко-жёлтом велосипеде, её волосы развевались, как флаг; вот парочка, взявшись за руки, что-то с жаром обсуждала, их лица были совсем близко друг к другу; вот отец подкинул на руках маленькую дочку, и её отражённый в стекле смех, казалось, был слышен даже сквозь городской шум.
Среди этих людей, в той же витрине, плыл Макс. Его отражение было другим. Оно казалось бледным, почти прозрачным. Фигура с опущенными плечами, в серой толстовке с натянутым на голову капюшоном, который скрывал его лицо не хуже, чем плащ-невидимка. Он не шёл – он скользил, как призрак, наложенный на яркую, живую картинку. Другие люди в отражении были объёмными, настоящими. Он же был плоским, двухмерным наброском, который вот-вот сотрёт случайный прохожий.
Макс остановился напротив витрины магазина игрушек. Там, за его призрачным силуэтом, стоял огромный плюшевый медведь с добрыми глазами-пуговицами. На мгновение ему показалось, что медведь смотрит не в мир, а сквозь него, сквозь его отражение, видя лишь пустоту. В этот момент чувство одиночества стало почти физическим – холод, сжавший грудь. Он был здесь, он дышал, его сердце билось, но для мира, отражённого в стекле, его не существовало.
Он снова опустил голову и шагнул дальше, возвращаясь к своей растрескавшейся карте под ногами, которая вела его каждое утро в одно и то же место, – к широким школьным дверям. И если на улице его мантия-невидимка ещё хоть как-то работала, то здесь, внутри, она начинала приносить сбой.
