Часть 1. День первого поколения
Тридцать тысяч детей — и ни одного лица, которое Ева не узнала бы.
Она стояла в проходе верхнего яруса, держась за нагретый солнцем поручень, и смотрела вниз, на чашу стадиона, залитую детьми. Они сидели секторами, по школам, в одинаковых белых футболках, и с этой высоты головы сливались в сплошное поле — тёплый охристый оттенок волос, который лет пятнадцать назад считался редким, а теперь стал просто цветом волос. Поле шевелилось. Оно смеялось одним смехом, оно вставало одной волной, когда по кругу пускали флаги, и опускалось, и Ева ловила себя на том, что не может отличить один сектор от другого иначе как по цифрам на транспарантах.
Так теперь выглядел мир. Она вспоминала — смутно, как вспоминают чужой сон, — что в её детстве люди были разные. Не по одежде и не по деньгам, а лицами: тяжёлые подбородки и тонкие, глаза посаженные близко и широко, носы с горбинкой, редкие рыжие среди тёмных, некрасивые той случайной некрасотой, которая теперь исчезла, как исчезает диалект. Идеал сошёлся. Не кто-то его свёл — он сам стёкся в одну точку, за тридцать лет, пока миллионы родителей по одному выбирали для своих детей «лучшее», и «лучшее» у всех оказалось одно. У детей на этом поле были одинаково правильные лица, одинаково ясные глаза, и когда камера крупным планом выхватывала кого-то на большой экран над трибуной, зал не мог понять, кого именно, — просто ребёнок, любой, все.
Это было красиво. Она заставляла себя думать именно так: красиво. Не однообразно — гармонично. Тридцать лет назад половина этих детей не дожила бы до десяти. Половина этого поля была бы пустой — умершие в родах, умершие от того, что теперь называют «устранёнными нозологиями», умершие так буднично и часто, что в её детстве у каждого во дворе был кто-то, кого не стало. Она смотрела на живое, смеющееся, дышащее поле и напоминала себе: вот что мы сделали. Мы убрали пустые места.
Сходство не кончалось лицами. Оно проросло всюду, тихо, как проседает почва. Имён осталась горстка — на поле внизу сидели свои сотни Лео, свои Миры, свои Ноа и Аи, настоящей, старой Аи, а не той, что рядом с ней; учителя давно перестали удивляться, что в классе четыре одинаковых имени, и раздавали номера. Дети любили одно и то же, боялись одного и того же, тянулись к одному и тому же — не потому что им велели, а потому что из них выбрали то, что тянется. Через минуту диктор объявит финальную песню, и тридцать тысяч глоток подхватят её в один голос, слово в слово, никто не собьётся, и Ева знала, что от этого единого голоса у неё, как всегда, защиплет в носу от умиления — и что умиление это она сама больше не понимает.
