Дверь лязгнула, как выстрелила, оставив Ивана в провонявшей потом и мочой камере. Запах мочи исходил от стоявшего в углу бака. «Парашу будешь нюхать!» — вспомнил он угрозу усатого милиционера… С потолка желто светила лампочка, забранная в сетчатый металлический намордник. Левая стена гляделась серой и голой. Вверху синело низкое, словно бойница, оконце, тоже оплетенное металлической сеткой. Справа были двухъярусные нары, на которых лежали, сидели, курили уголовники и разглядывали его, застывшего у двери в мятом костюме и в мерлушковой шапке. — Арбуз, глянь! — пробасил к то-то. Со второго яруса спрыгнул молодой щекастый парень. Приблизился к Ивану, обошел вокруг, несильно, но нежданно толкнул его в спину, отчего Иван очутился посреди камеры. — Штымп с брехаловки, — доложил Арбуз.
Слова были знакомы Ивану! Штымп — неук в воровских делах, брехаловка — базар. Только успел это сообразить, как его мерлушковая шапка оказалась на голове Арбуза. Иван взъяриллся, не видел больше ни нар, ни любопытствующих лиц — только его, круглого и щекастого. Первый его удар пришелся в левую скулу. Шапка свалилась с головы Арбуза, а сам он отлетел к параше. Иван достал его и там. Молотил кулаками по чему попадя. Тот падал, но опять кидался на Ивана. Коротковаты были руки у Арбуза, впустую махал. Заслонившись левым локтем, полез было в карман штанов, но Иван, весь в красном тумане, сбил его с ног. Сцапал за голову и возил его мордой по полу. — Папа! — завопил Арбуз. И тут на него посыпалось — в бок, в голову, в спину, уложили рядом с Арбузом. Придавленный чьими-то руками, он успел подгрести под себя свою новую мерлушковую шапку. Голова его оказалась напротив Арбузовой, даже глазами столкнулись, и Иван успел подсмотреть в них растерянность… Иван настороженно поднялся с шапкой в руках. Первое, что увидал — чувяки на волосатых ногах, свесившихся с верхних нар. На нарах сидел грузный мужик в распахнутом бухарском халате, с головой яйцом и глазами, похожими на белые кальсонные пуговицы. Мужик поманил Ивана. Он придвинулся. Убрал шапку за спину. И встал в ожидании приговора. — Обзовись! — Иван Сверяба. — Кликуха — Сверяба? — Не, фамилия. — Шамать хочешь? Иван не ел целый день, но внятно произнес: — Не хочу. — Подай крышу! Иван не понял. — Шапку подай, — выкрикнул Арбуз. Если бы у Ивана вознамерились отнять шапку, он бы снова кинулся в драку. А тут протянул ее, ровно бы так и надо, будто на сохранение отдал. Откуда в руке Каряги появился сухарь, Иван не заметил. — На, погрызи! — сказал тот и кинул сухарь. Иван изловчился поймать его. Этим вроде бы даже вызвал одобрительную усмешку. — Писануть, папа? — Арбуз уже поднялся с пола, стоял в метре от Ивана. — Толкучка обучила Ивана многому. Он знал, что такое писануть — чиркнуть лезвием. Отодвинулся к стене, прижался к ней спиной, заозирался. — Что красноперых не кличешь? — незло спросил Каряга. Иван не ответил. Пахан убрал ноги на нары, покряхтел, располагаясь в глубине. Сказал: — Господи, спаси и помилуй некрещеного! — Высунулся наружу: — Его ложе под Афишей. — И улегся с миром… Место Ивану досталось у самой двери, внизу. Он долго не мог уснуть, прислушивался к шорохам и храпу, не надеясь, что его оставили в покое. Так и блазнилось, что подкрадывается Арбуз с лезвием. Иван напрягался; приподняв голову, шарил глазами по камере, но все было тихо. Потом он провалился в неспокойный сон. А очнулся от влаги. Брызгало сверху, левый бок подсырел. Он сполз с нар и никак не мог врубиться со сна, что бы это значило. Лампочка горела все так же желто, и камера казалась загробным приютом для грешников. — Ссытся Афиша, — услышал Иван сиплый голос. — Открытым держит притвор. Каряга, как и вечером, сидел на верхних нарах, свесив ноги. Иван не понял сперва, а уразумев смысл, брезгливо глянул на своего недвижимого верхнего соседа. Снял пиджак, расстелил в сухом уголке. Сел на единственный, намертво прикрученный к стене табурет. Чувствовал, что Каряга неотрывно глядит на него, отчего хотелось поерзать. Казалось, тот вот-вот учинит Ивану допрос или подымет уголовников, чтобы попрессовать строптивого первоходка. Но пахан молчал. Затем подтянул свои волосатые ноги в овчинных чувяках и, кряхтя, стал укладываться.
