Прибор на запястье Норы показал девяносто четыре, и Майя выдохнула — тихо, в сторону, чтобы дочь не услышала.
— Дыши ровно, — сказала она. — Система любит ровное.
— Я и так ровно. — Нора смотрела не на мать, а вверх, туда, где сквозь композит потолка просвечивала ребристая арматура модуля. — Девяносто четыре для меня нормально. Ты знаешь это лучше всех в Меридиане.
Майя знала. Она знала это число телом, как другие матери знают имя. Норе было пятнадцать, она родилась здесь, и её кровь несла больше красных клеток, чем кровь любого человека, рождённого под земным небом. Сердце билось медленнее. Лёгкие брали воздух скупее. Кости вытянулись длинными и тонкими в гравитации, втрое слабее той, что вылепила вид. Девяносто четыре процента насыщения, от которых взрослый землянин лёг бы под маску, для Норы были обычным утром.
Майя мерила эти показатели каждое утро пятнадцать лет. Сначала — потому что никто не знал, выживет ли ребёнок, зачатый и выношенный в трети земной тяжести, на воздухе из мембран; первый такой ребёнок во всей истории вида. Потом — потому что привыкла, как привыкают к молитве, смысл которой давно стёрся, а движение осталось. Сатурация, давление, плотность кости, гематокрит — Нору измеряли всю жизнь, заносили в протоколы, показывали комиссиям с Земли по защищённому каналу: смотрите, человек может родиться не здесь. Доказательство концепции. Экспонат под стеклом, который дышал, рос и однажды научился отворачиваться от датчика с тем же выражением, с каким когда-то отворачивалась от Майи её собственная мать.
— Не смотри на меня так, — сказала Нора, не отрывая глаз от потолка. — Я не сломаюсь оттого, что ты перестанешь мерить. Приборы нужны не мне. Они нужны тебе — чтобы было что держать под контролем.
Майя сняла датчик с тонкого запястья. Под ним, чуть выше, темнел старый матерчатый браслет — выгоревший, с латунной пряжкой.
— Ты опять его носишь.
— Он мой.
— Я знаю, чей он был.
Нора натянула рукав — быстро, текуче, как двигалась всегда. Тело, выросшее там, где падать почти не больно, не тратило лишнего. Землян это нервировало. Майя ловила, что нервничает и сама.
В модуле пахло металлом и чем-то слабо-озоновым — воздухом, который двенадцать тысяч раз прошёл через мембраны и катализаторы, прежде чем войти в эти лёгкие. Где-то за стеной ровно гудела вентиляция. Этот гул был фоном всей жизни Норы, как для земного ребёнка — шум листвы. Она никогда не слышала тишины. На Марсе тишина означала бы, что что-то сломалось.
— Сегодня будут камеры, — сказала Майя, складывая приборы в кофр. — Стой рядом. Не сутулься. Ты — лицо того, ради чего всё это.
