Женева, Центр анализа данных CMB. День 0.
Кофе остыл сорок минут назад.
Рин знала это, не прикасаясь к чашке. Знала по тому, как исчез запах – кислая арабика из автомата на третьем этаже, сорок центов за стаканчик, на вкус как жжёный картон. Когда кофе горячий, его запах заполняет комнату. Когда остывает – пропадает, словно выключили лампу. Сейчас в воздухе висел только гул серверов и химический привкус кондиционированной прохлады.
Двадцать три часа сорок одна минута. Подвальный этаж корпуса B Женевского центра анализа данных ESA. За дверью – коридор с мерцающей лампой, которую не меняли третий месяц. За коридором – лифт. За лифтом – апрельская Женева, огни набережной, запоздалые туристы у Же-д'О. Нормальный мир.
Рин не поднималась наверх одиннадцать часов.
Монитор перед ней – двадцатисемидюймовый, откалиброванный под спектральный анализ – заливал лицо голубым светом. На экране медленно вращалась сфера. Карта реликтового излучения, собранная из данных четырёх поколений спутников: COBE, WMAP, Planck и Cassini-Huygens II, запущенного в пятьдесят девятом году и до сих пор работающего на орбите L2. Пятьдесят лет данных, спрессованные в одну картинку: тепловой отпечаток Вселенной, сделанный через 380 000 лет после Большого взрыва. Самый старый свет в мире.
Она знала эту карту лучше, чем собственное лицо. Холодные пятна, горячие пятна, акустические пики – топография космического младенчества, которую каждый космолог видел столько раз, что перестал замечать. Как обои в детской комнате.
Но сейчас обои выглядели иначе.
Рин закрыла глаза. Открыла. Сфера не изменилась. Она подвинула кресло ближе – старое офисное кресло с продавленной подушкой, одно колёсико заедало, и каждый раз, когда она поворачивалась, пол скрипел. Потёрла глаза. Прижала ладони к вискам – лоб горячий, пальцы холодные, контраст неприятный. Посмотрела снова.
Нет.
Паттерн не исчез.
Она запустила свой алгоритм два часа назад – рутинный прогон, тридцать седьмой за эту неделю. Фрактальная фильтрация – метод, который она разрабатывала четыре года, защитила как диссертацию и с тех пор пыталась доказать, что он работает не только в теории. Принцип был прост для объяснения и чудовищно сложен для реализации: вместо того чтобы анализировать анизотропию CMB как сумму сферических гармоник – стандартный подход, которым пользовались все с девяностых годов, – она декомпозировала сигнал на фрактальные компоненты. Искала самоподобие. Структуры, которые повторяются на разных масштабах, как береговая линия или ветвление бронхов.
