Ехать было славно: по дороге, кряхтя на ухабах, мерно катились телеги, судачили обозники, намечая загодя, как действовать на киевском торге, кто-то гнусил себе под нос песню, оставив думки на потом, либо уже имея себе на уме нужный расклад. Илья ехал на мерине Туче у самой последней телеги, слушая, как старик Улыба травит очередную небылицу на потеху дядьке Кнуту, да пареньку Тюре, поотставшему от своего воза и шедшему, чтоб поразмять кости, рядом.
Когда отсмеялись да притихли, Тюря спросил:
– А правду говорят, будто в местах этих разбойник Соловей лютует?
Кнут фыркнул как кот, которому велели наловить мышей в леднике, а Улыба отозвался:
– А ты думал, люд потешается над простаками вроде нас, проезжих?
Кнут сказал:
– Именно что потешается. Никто этого разбойника не видал.
– А ещё не видали тех, кто по лесам здешним пройти решил, – проскрипел подстать колесным ступицам Улыба и хихикнул, видя, как зябко передернул плечами Тюря. – В леса хаживали, да назад не возвращались.
– Ладно врать-то, – лениво отозвался Кнут, метким щелчком срезая слепня, что норовил усесться на круп его гнедой. – Потому и не возвращались, что не ходил никто. Соловей какой-то! В одиночку с прохожими людьми справиться – виданное ли дело?
– А может он не в одиночку, может он главарь целой ватаги? – радостно пугаясь, предположил Тюря.
– Да по́лно! – тряхнул головой Кнут. – Какой же дурак тут орудовать станет, хоть и с целой шайкой? Почитай, Киев недалече, дружинники враз прознают, а поймают, батогами отделывать не станут – сразу кровь пустят.
– Так еще поймать надо! – воздел к небу палец Улыба и зашелся своим прерывистым колючим смехом.
И тут Туча под Ильей прянул ушами, фыркнул и стал на дыбы.
– Куда?! – прохрипел Илья, с трудом удерживаясь в седле и норовя осадить коня, но без толку – Туча хоть и встал на все четыре, взбрыкивал, прядал ушами и старался, как чувствовал Илья, рвануть куда-нибудь без разбору.
– Эй-эй, милай! – натянул вожжи и Кнут: с его крапчатой творилось то же самое. Да и весь обоз залихорадило: кони повсюду рвались с места в карьер, норовя выпрыгнуть из хомутов да оглобель. Повсюду слышались осаживающие окрики возчиков, ржание и удары копыт по передкам телег. Лишь только Илье удалось успокоить коня, стало ясно, что и все остальные лошади угомонились: больше не рвали, но еще дрожали и взбрыкивали.
