Николас
Высотка из стекла и стали возвышается над городом, словно монумент моей власти. Она всегда была для меня знаком успеха — зримым доказательством того, чего я добился, и напоминанием о простой истине: путь наверх требует жертв.
Я стою у панорамного окна на одном из верхних этажей и смотрю вниз — на поток машин, на беспорядочное движение людей, на город, который никогда не спит. Сегодня решается многое: крупнейший проект в моей карьере, сделка, способная открыть новые горизонты.
Но вместо того чтобы сосредоточиться на деталях, я держу на руках сына.
Маленькие пальцы цепляются за лацкан пиджака с неожиданной силой, будто он боится, что я его отпущу. Тёплое тельце прижимается к груди, и в этом доверчивом жесте есть нечто, с чем я до сих пор не научился справляться.
— Мами?
Тонкий детский голос звучит так искренне и просто, что внутри что-то болезненно сжимается.
Я следую за его взглядом и замечаю женщину, спешащую по коридору с пакетами в руках. Она даже не смотрит в нашу сторону — обычная сотрудница, одно из множества лиц.
— Нет, сын. Мимо. Это не мама, — говорю ровно, осторожно поправляя его ладонь.
Он тяжело вздыхает и утыкается носом мне в плечо.
Я сжимаю челюсти. Привык справляться со всем: конкуренция, кризисы, многоходовые игры в мире бизнеса — умею держать ситуацию под контролем. Но этот крохотный человек в моих руках — совсем другое. Он ломает привычный порядок, рушит выстроенные границы, и я не знаю, как с этим быть.
Офис живёт своей жизнью. Переговорная готова, секретарша пробегает мимо, на ходу переговариваясь по телефону, сотрудники проверяют бумаги. В воздухе висит напряжение, неизбежное перед крупными сделками, но я почти его не чувствую.
— Папи… ку, — сын тянет меня за пиджак.
«Ку»? Что это значит? Опускаю на него взгляд, пытаясь понять, чего он хочет.
Сандра всегда проводила с ним больше времени — знала его детский язык, понимала эти короткие «пи», «ми», «ку». Для неё они были словами. Для меня — набором звуков, чужим кодом, к которому у меня нет ключа.
Я умел разбираться в контрактах, оперировать цифрами, видеть слабые точки в переговорах. Умел просчитывать людей, риски, последствия. Но я не умел понимать собственного сына — и это вскрылось слишком поздно.
Это должно было насторожить меня раньше. Гораздо раньше.
Ещё вчера вечером всё было привычно, выверено, как всегда. Сандра укладывала сына, дом жил своим тихим ритмом, в котором всё стояло на местах. А утром — пустая постель.
И записка. Прости, я устала.
Перечитал эти слова несколько раз, будто от этого они могли изменить смысл. А между строк появится объяснение, причина, логика. Но там не было ничего. Ни «почему», ни «куда», ни «когда вернусь».
