Граф Рикардо Малле был красивым.
Эва заметила это сразу — в ту секунду, когда файл открылся и структура развернулась перед ней в рабочем пространстве. Не красивым в смысле богатым или разветвлённым: у Малле было восемьдесят три подтверждённые связи, что для пятидесяти одного года считалось нормой, чуть ниже среднего. Красивым в другом смысле. В смысле, который она не сразу смогла сформулировать, а просто почувствовала — как чувствуют несимметрию в лице ещё до того, как находят конкретную черту.
Она отодвинула кресло, встала, прошла к окну. Кабинет у неё был небольшим, но продуманным до мелочей: низкий стол без лишних предметов, два кресла для клиентов — мягкие, без подлокотников, — и проекционная поверхность во всю стену, сейчас тёмная. На подоконнике стояло несколько растений с плотными тёмными листьями, которые не нуждались в особом уходе — Эва их выбирала именно поэтому. Снаружи был Новосибирск — старый и новый одновременно, как всегда. Башни-узлы уходили в облака, и каждая светилась изнутри мягким голубым, потому что внутри работали серверные контуры. Эва любила этот цвет. Она смотрела на него секунду, потом вернулась к столу.
Граф висел в воздухе над рабочей поверхностью — трёхмерная сеть точек и нитей. Каждая точка была человеком. Каждая нить — зафиксированным контактом: совместное событие, подтверждённое пространство, история взаимодействий достаточной плотности, чтобы реестр признал связь действующей. Эва медленно повернула граф, разглядывая его со всех сторон.
Связи в реестре не регистрировались по желанию — они накапливались. Система отслеживала совместное нахождение в подтверждённых пространствах: одно здание, один рейс, одно рабочее место. Одного появления было мало; нужна была история — серия пересечений с нарастающей плотностью. Реестр не спрашивал, считаете ли вы человека близким. Он смотрел, сколько раз вы оказывались рядом и как долго это продолжалось.
У каждой нити был вес. Вес складывался из трёх параметров: давность — как давно создана связь; частота — как часто обновлялась; и плотность — насколько насыщенными были взаимодействия. Связь с соседом, которого видишь в лифте раз в неделю двадцать лет, и связь с коллегой, с которым работал бок о бок несколько месяцев, могли весить примерно одинаково. Это было контринтуитивно, но точно: реестр не различал близость по субъективному ощущению, только по следу в пространстве и времени.
Вот в чём дело.
Живой граф — неровный. Не в смысле хаотичный, а в смысле органичный: где-то нити тянутся давно и крепко, где-то тонкие и новые, где-то есть узлы, вокруг которых всё гуще, и пустые места, где связи когда-то были и угасли. Это нормально. Это след жизни. Эва видела тысячи графов и знала, как выглядит след жизни.
