Легкие разрывало от пронзительного, колючего холода. Хлесткий, удушливый поток морозного воздуха забил рот, не давая сделать ни единого глубокого вдоха. Максим не помнил, как именно здесь оказался, и это беспамятство пугало его сильнее самого падения. Секунду назад — или целую вечность, стертую из памяти? — он твердо стоял на двух ногах в чистой, залитой ровным, безжизненным неоновым светом лаборатории НИИ Химфизики на самой окраине заснеженной Москвы. На настенном календаре, отпечатанном на глянцевом пластике, четко виднелось 14 марта 2026 года. В руках у него был зажат экспериментальный литий-графеновый накопитель повышенной емкости — матово-черный тяжелый брусок, над которым они с отцом бились последние полгода, забыв про сон и нормальную еду. Помнил короткий, сухой треск, похожий на щелчок мощного разряда статического электричества, и пронзительный, до боли в костях, ультразвуковой писк, от которого мгновенно заложило уши. А в следующий миг под ногами гладкий, безупречно серый наливной пол просто исчез.
Вместо него открылась бездна, заполненная серым туманом и воющим ветром. Максим рухнул спиной в сугроб, с размаху пробив жесткий мартовский наст, и кубарем, ломая ветки, покатился по крутому, заросшему колючим кустарником склону оврага. Жёсткие, промороженные ветки дикого лесного малинника безжалостно хлестали по лицу, оставляя глубокие царапины, рвали в клочья плотную, дорогую ткань зимней мембранной куртки. Его швыряло из стороны в сторону, как тряпичную куклу, пока он наконец не замер, с глухим стуком уткнувшись головой в толстый, покрытый наростами мха ствол вековой сосны.
— Какого х… — выдохнул он вместе с облаком густого, белого пара, который тут же замерз на его ресницах мелкими ледяными иглами.
Голова раскалывалась так, словно по черепу со всей дури ударили бейсбольной битой или чем-то подобным. В висках тяжело стучала кровь. Максим попытался подняться, оперевшись руками о снег, но колени подогнулись, а перед глазами поплыли цветные маслянистые пятна, мешающие сфокусировать взгляд. Когда пелена чуть рассеялась, он огляделся. Вокруг стоял глухой, дремучий, первобытный бор. Ни привычного, глухого гула недалекого кольца МКАДа, ни грязного, розоватого отсвета городских огней на низких мартовских тучах. Никаких следов человеческой жизнедеятельности. Только неестественная, звенящая тишина, от которой закладывало уши, и вековые деревья-исполины в три обхвата, каких в Подмосковье двадцать первого века, да и вообще в европейской части России просто не осталось — их все давно вырубили или пустили на дрова.
