Петр Алексеевич любил Преображенское. Здесь, в старых стенах потешного полка, когда-то начиналась его настоящая жизнь – не придворная возня с сестрицей Софьей, а живое, горячее дело. Запах пороха, лязг оружия, солдатский пот – это было честнее и понятнее любых боярских интриг. Он и сейчас частенько сбегал из душного Петербурга в эти казармы, чтобы самому видеть, как муштруют гвардию, и глотнуть воздуха, от которого у придворных щипало в носу.
Утро выдалось серым, но для смотра погода не помеха. Петр уже обошел строй, отвесил пару затрещин зазевавшимся, похвалил сержанта со шрамом за выучку и теперь сидел в небольшой комнате с голыми стенами, просматривая донесения. Настоящая работа начиналась после обеда, а пока можно было и передохнуть.
В дверь постучали настойчиво, но с почтением. Вошел поручик – тот самый, щеголеватый, с тонкими усиками. Лицо у него было странное: смесь недоумения, любопытства и легкой обиды.
– Ваше Величество, тут такое дело… – начал он, запнувшись.
– Говори, как есть, не мямли, – буркнул Петр, не поднимая головы от бумаг. – Шведы, что ли, на горизонте?
– Никак нет. Мужик пришел. В казармы. Говорит, наниматься хочет.
Петр поднял бровь и отложил бумаги. История начинала его забавлять.
– Ну и что с того? Гоните в шею, если не гож. Или он ростом в сажень и руками подковы гнет?
– Не в том дело, государь. – Поручик переступил с ноги на ногу. – Он говорит, пять языков знает. И латынь тоже.
В комнате повисла тишина. Петр медленно выпрямился, уперев руки в стол. Глаза его, мгновение назад скучающие, загорелись тем самым холодным огнем, который все, кто знал царя, боялись больше всего.
– Латынь? – переспросил он тихо. – Мужик?
– Так точно. Я сам слышал. Сержант его сначала завернуть хотел, а он как начал шпарить… по-французски, по-аглицки… – Поручик смешался под тяжелым взглядом.
– Веди, – коротко приказал Петр.
Оставшись один, он заходил по комнате, заложив руки за спину. Самозванец? Беглый швед? Или впрямь русский человек, выучившийся Бог весть где? Нутром чуял: просто так такие люди на дороге не валяются. Если это провокация, он раскусит ее в два счета. Если же правда…
Когда поручик ввел вошедшего, Петр едва не присвистнул. Мужик и впрямь был мужиком: латаная одежда, руки в земле и мозолях, лицо обветренное. Но взгляд! Взгляд этот Петр узнал бы из тысячи. Так смотрят люди, которым нечего терять и которые готовы идти до конца. Так смотрел он сам в молодости, когда прорубать окно в Европу только начинал.
