Никто точно не знал, где начинается Запретный лес. Он не значился на картах – ни на старинных пергаментах, ни на современных спутниковых снимках. Путешественники, рискнувшие отправиться на его поиски, либо возвращались ни с чем, либо вовсе не возвращались. Те, кто всё‑таки находил тропу к его опушке, рассказывали, что лес словно «вырастает» перед ними – только что была равнина или холмы, а в следующий миг уже сомкнулись кроны исполинских деревьев.
Почему он назывался Запретным? Не из‑за чьего-то указа и не из‑за табличек с предостережениями. Нет, запрет шёл откуда‑то изнутри – от самого леса. Ещё в детстве детям в деревнях на границе с дикими землями шептали: «Не ходи в Запретный. Он зовёт, но не отпускает». Старики помнили истории прадедов: когда‑то смельчаки пытались прорубить в лесу просеки, чтобы обозначить границы. Но на следующий день деревья вырастали вновь, а тропы исчезали, будто их и не было.
Говорили, что у леса нет чётких границ. Он мог отступить на мили, оставив после себя лишь молодую поросль, а мог за одну ночь подступить к окраинам деревень, и тогда в домах слышался шорох ветвей за окнами. Охотники, заходившие слишком глубоко, возвращались с пустыми сумками и пустыми глазами – они забывали, зачем пришли, а иногда и кто они есть.
Учёные, изучавшие феномен, выдвигали гипотезы:
1) Искривление пространства. Возможно, лес существовал в иной геометрии – тропы в нём петляли не просто так, а замыкали петли во времени и пространстве.
2) Коллективная иллюзия. Может, это был массовый гипноз, внушённый древними духами леса? Но тогда почему приборы фиксировали аномалии: компасы крутились как безумные, а GPS‑навигаторы выдавали координаты, ведущие в океан за тысячи миль отсюда?
3) Живое сознание. Самые смелые предполагали, что лес – не просто скопление деревьев, а единый разумный организм, который сам решает, кого впустить и кого оставить снаружи.
Официально лес не существовал. В отчётах чиновников он значился как «неисследованный лесной массив», а власти предпочитали делать вид, что проблема решена. Но в деревнях знали правду. Каждую осень, когда туманы становились гуще, а дни короче, старики запирались в домах и зажигали свечи у окон – не для света, а для защиты. Потому что в эту пору Запретный лес начинал дышать.
Запретный лес внушал страх не только своей неуловимостью и отсутствием чётких границ – у него были и зловещие приметы, по которым его присутствие можно было угадать даже издалека.
По ночам над лесом вспыхивали странные огни. Они не походили ни на северное сияние, ни на зарницы. Яркие всполохи – то алые, то бирюзовые, то молочно‑белые – вспыхивали в небе над кронами, словно кто‑то зажигал и гасил гигантские лампы за плотной завесой облаков. Иногда вспышки выстраивались в причудливые узоры, напоминающие спирали или решётки, а порой рассыпались россыпью мелких искр, будто кто‑то встряхивал невидимое сито с огненной пылью. Местные говорили, что если долго смотреть на эти всполохи, начинает кружиться голова, а в ушах звучит отдалённый гул, похожий на шёпот.
