Они собрались в гостиной, вокруг самовара, который был холоден, как пепел космоса. Самовар этот не грел, он впитывал тепло, вытягивая его из душ, собравшихся вокруг, и превращая в тихий, беззвучный визг.
Иван Степанович сидел, вглядываясь в щель между портретом предка и стеной. Из щели сочилась та самая Мысль, которая и привела всё в движение. Мысль о том, что всё не так.
– Вещи, – начал он, и его голос прорвал плотную завесу обыденности, как нож вспарывает брюхо рыбы, – они смотрят на нас. Стол знает, что он не стол. Стул ненавидит своё предназначение. Ваш пиджак, Пётр Ильич, тихо сходит с ума от того, что он пиджак, а не, скажем, вспаханное поле или крик новорождённого.
Все молчали, чувствуя, как их внутренности медленно поворачиваются другой, изнаночной стороной. Жена Ивана Степановича, Мария, вдруг ясно ощутила, что её левая почка – это не орган, а замурованный в плоть крошечный демон, который все эти годы ворчал о тщете мироздания.
– Возьмите, к примеру, этот бублик, – Иван Степанович поднял над тарелкой сухое кольцо теста. – Он видит нас сквозь свою дыру. И видит он нас не людьми, а лишь тенями, отброшенными на стену его вечного, кругового, никуда не ведущего пути. Он портал. Но портал в никуда. В абсолютную дыру бытия небытия.
Бублик молчал, соглашаясь. Его дыра была древнее и мудрее всех собравшихся.
Вдруг за окном, в кромешной тьме, завыла собака. Но звук был не из глотки, а из самой её сущности, из той пустоты, что зияла внутри черепа вместо мозга. Это был вой о том, что всё не так. Что хозяин – не хозяин, а конгломерат страхов, сшитых нитками из жил. Что конура – не дом, а модель вселенной, стремящейся схлопнуться.
Пётр Ильич попытался вставить реплику, но обнаружил, что его язык отделился от нёба и теперь живёт своей жизнью где-то в гортани, бормоча старую молитву наизнанку. Он понял, что его «я» – это просто привычка, рутина, а настоящий он – это тёмная, дрожащая субстанция на задворках сознания, которая сейчас с жадностью наблюдает за происходящим.
– Да, – заключил Иван Степанович, вставая. Его тень оторвалась от пола и осталась сидеть на диване, бесформенным пятном тоски. – Всё не так. Этот мир лишь корка, пародия, кривое зеркало, поставленное перед лицом Истины, которая настолько чудовищна, что её лик способен обратить в ничто саму память о существовании. Мы живём в щели между «так» и «не так». И именно эта щель – единственное, что является настоящим.
Он вышел в коридор, который внезапно и зеркально удлинился до бесконечности. На другом его конце кто-то стоял спиной. Это был он сам. Или то, что когда-то им было.
