Чего ты стоишь?
Не «сколько» — это вопрос для рынка, для тех, кто привык мерить людей в валютах и должностях. Если ты его примеришь на себя — ты уже нисколько не стоишь. «Чего» — другое. Чего стоит твоё слово. Чего стоит твоё молчание. Чего стоит решение, принятое в три часа ночи, когда никто не видит и не спросит — но ты будешь знать. Всегда.
Мир после Завесы научился считать иначе. Старые калькуляторы сломались — те, что складывали самолёты, танки, авианосцы. Новые ещё не изобрели. И в промежутке между «было» и «стало» те, кто привык считать, стали импровизировать.
Импровизация получалась скверной.
Америка на публику считала по-старому — в одиночках. Маг-супергерой, команда поддержки, флаги, улыбки, пресс-конференции. Детройт не научил. Новый Орлеан тоже. После Чикаго перестали считать вслух, но считать не перестали. По восточному побережью катилась волна стычек, в которых маги-ренегаты, выгрызали место в бандах, занимая место под солнцем. Как это было в восьмидесятые — только вместо автоматов магия, а на подавление входила не национальная гвардия, а другие маги.
Трагедии и побоища превращались в шоу. Рейтинги зашкаливали. Федеральное правительство молчало. Не из незнания — из неумения. Как признать, что твоя доктрина превосходства одного не работает, если вся культура построена на ней?
Вместо признания — экспорт. Кто не может решить проблему дома — продаёт её за рубеж.
Нули. «Пустые». Биохимические марионетки с обнулённой волей, спрессованные в пехотные отделения, управляемые кукловодами, которых сами американцы предпочитали называть «драйверами» — звучало технологичнее, чище. Just a business. Хорошо упакованный ужас. Их сдавали в аренду — не странам, скорее, людям. Политикам, которые понимали намёк. Генералам, которые знали цену лояльности. Бизнесменам, чьи имена не звучали в новостях, но чьи решения определяли, какие новости будут завтра.
Однажды двенадцать самых старших членов рода Эстерхази — «старые деньги», наследственная аристократия, семьсот лет европейской истории — поднялись на смотровую площадку фамильного замка в Айзенштадте. Полдень, ясная погода, прямой эфир на всех стриминговых площадках. Камеру держал молодой человек, представившийся документалистом, — спокойный, улыбчивый, с профессиональным стабилизатором.
Двенадцать выстрелов.
Одновременных. Из личного оружия, которое, как позже установила экспертиза, принадлежало каждому из них, хранилось в их домах, было зарегистрировано на их имена. Документалист продолжал снимать — ровно, без дрожи — ещё сорок секунд, пока не прибежала охрана. Потом выключил камеру, сел на парапет и стал ждать.
