Голос Сони приходил с опозданием на секунду и три десятых. Ровно столько нужно свету, чтобы упасть с «Аргуса» до Земли и вернуться, — и за семнадцать лет Ковалёв так и не выучился любить эту паузу. В ней всегда что-то оседало. То, что он не успел сказать вовремя.
— Сколько у нас? — спросил он в микрофон.
Тишина. Станция тикала вокруг, как остывающий чайник: контуры охлаждения, вздох вентиляции, далёкий шёпот гироскопов, удерживающих «Аргус» лицом к пустоте. За толстым стеклом иллюминатора висела половина Земли — синяя, в разводах облаков, безучастная. Станция болталась на полпути к Луне, на той высоте, откуда планета уже не дом, а экспонат.
— Три тысячи двести шестьдесят, — сказала Соня. — Ты сбился в прошлый раз. Я — нет.
Их счёт. Ему было столько же лет, сколько ей: они завели его, когда Соне исполнилось пять, а Лиза ещё была жива и смеялась над тем, как они оба серьёзны. Правило простое — каждый вечер один из них называет что-нибудь, увиденное в небе, настоящее или придуманное, и число растёт. Падающая звезда. Спутник. Марс низко над крышами. Однажды, много лет назад, Соня приписала к счёту «дракона» — и Ковалёв, не моргнув, засчитал. Теперь между ними лежали три тысячи двести шестьдесят наблюдений и одна смерть, о которой они не говорили.
— Засчитываю поражение, — сказал он. — Что сегодня?
Пауза растянулась дольше положенного. Не физика — Соня держала её нарочно.
— Ничего. В городе смог, ничего не видно. — И, помолчав: — И вообще я готовлюсь. У меня через месяц пробник по химии, если ты вдруг забыл.
Он не забыл. Он держал это в голове рядом с орбитальными поправками и графиком сна, в том отделе, куда складывал всё, что любил и чему мешал. Соня хотела в медицинский. Не в астрофизику — Ковалёв понимал этот выбор без слов: астрофизика была профессией отца, который смотрел на звёзды вместо того, чтобы смотреть на семью. Она выбирала специальность, где присутствуют. Где стоят у постели, а не разговаривают с ней через полторы секунды задержки.
— Не забыл, — сказал он. — Органика тебе давалась. Ты в маму.
Ошибка. Он услышал её в ту же секунду, как выпустил, — но слово уже летело вниз, необратимое, как всё, что уходит от передатчика.
Секунда. Три десятых.
— Не начинай, — тихо сказала Соня.
Он потёр большим пальцем угол ламинированной карточки, приклеенной к консоли, — детскую карту созвездий, которую Соня нарисовала в семь лет: Большая Медведица с семью кривыми точками, Орион с поясом из трёх сердечек, подписи печатными буквами с зеркальной «я». Он тёр её, когда врал себе. Он это знал и всё равно тёр.
