Тяжелый, пропитанный смолой и кровью воздух недавней битвы сменился стерильной прохладой подземелья. Вольмир стоял над телом павшего ангела-воина. Его белые крылья были изрублены, в глазах застыл немой укор. От былого величия не осталось и следа — лишь груда окровавленной плоти и перьев.
Вольмир чувствовал, как остатки чужой благодати щекочут его кожу, словно статическое электричество. Ему было мало просто убить. Чтобы новая сила прижилась в его, смертном, теле, требовалось больше. Гораздо больше.
Без тени сомнения он вонзил руку в еще теплую грудь и с хрустом вырвал наружу пульсирующий сгусток ослепительного света — ангельское сердце. Оно напоминало огромную, идеально ограненную жемчужину, в глубине которой плясали заточенные молнии. Сердце билось в его ладони, обжигая кожу священной энергией.
— Ничтожество. Твоя сила послужит великой цели, — прошипел Вольмир и сжал кулак.
Сердце лопнуло с глухим хлопком, словно пузырь, наполненный энергией. Из него не хлынула кровь — наружу вырвался сгусток чистейшего, ослепительного света. Вольмир втянул его в себя, как воздух, широко раскрыв рот. Поток благодати обжег горло, наполнил грудь, ударил в голову. Его собственные глаза на миг вспыхнули нестерпимым белым светом, а тело выгнулось в неестественной судороге. Когда свечение угасло, он стоял, тяжело дыша, раны на его теле затянулись, оставив лишь бледные шрамы.
— Да Гораздо лучше, — его голос звучал глубже и звонче.
В следующий раз Вольмир спустился в подземелье спустя неделю, когда его сила была на исходе. В другой камере, прикованный цепями из обсидиана к холодной стене, ангел-пленник содрогнулся, услышав шаги мучителя. Он поднял изможденное лицо, когда тяжелая дверь со скрипом открылась. Вольмир вошел, неся в руке грубую, шершавую чашу, выточенную из кости крыла другого ангела.
— Снова голоден? — Голос пленника был хриплым от жажды и боли.
Вольмир проигнорировал сарказм. Без слов он провел лезвием кинжала из ребра ангела по предплечью пленника. Из разреза потекла не алая кровь, а густая, мерцающая субстанция цвета жидкого жемчуга, светившаяся изнутри мягким голубым сиянием. Она медленно, будто не желая покидать тело, заполнила костяную чашу.
Ангел застонал, и это был не крик физической боли, а звук глубочайшего осквернения, чувство, будто его душу выскребали по ложке.
Вольмир поднес чашу к губам. Отвратительный, сладковато-медный запах заставил его сморщиться. Он залпом выпил содержимое. По его телу пробежала дрожь, кожа на мгновение проступила золотыми прожилками, которые тут же погасли, оставив после себя лишь легкий зуд. Он чувствовал прилив сил, но он был туманным, грязным, несравнимым с чистым наслаждением поглощенного сердца.
