«Ты будешь мне платой, – шепнул кто-то злой. —
В твоих позвонках – лунный свет.
Я выплавлю слитки из желчи людской,
Иного лекарства здесь нет».
Я наблюдал, как в плавильных котлах
Кипит мирозданья руда,
Как души, на звездных зажатых зернах,
Теряли себя навсегда.
И каждый, кто был мне «ты» или «брат»,
Становился монетой звенящей,
И лики святые в рядах пестрят,
Но суть их – все тот же спящий.
Здесь все есть продажа, все есть базар,
Где каждый друг другу – плата.
Где взгляд – это вексель, любовь – товар,
И даже молитва – расплата.
Но есть здесь то, что нельзя растолочь
В пыльцу для алхимиков злых,
Что в самую, самую черную ночь
Сияет, как свет от живых.
Не тронь же меня своей алчной рукой,
Торговец тенями и снами!
Не всякий станет твоей тетивой,
Не все мы – товар перед вами.
Есть то, что не сжечь и не взвесить на вес,
Что в зеркалах не отлито,
Что шепчет: «Ты – нечто. Ты – не исчез.
И плата за нас не добыта».
Вот так мы и ходим – меж звезд и цены,
Меж обществом, что режет взглядом,
Где светят не деньги, не блеск седины,
А то, что нам свыше и рядом.
И каждый решает: пасть жертвой вещей,
Стать звонкой монетой на блюде,
Иль встать у истоков незримых дождей,
Где люди друг другу – люди.
Ему оставалось несколько лет. От силы. Она знала это с пугающей, безжалостной точностью, но продолжала отдавать ему всё, что могла.
Без остатка.
Примерно два часа назад она уложила его на один прозекторский стол, а на второй легла сама. Запасной морг Атриума Конкордии с его инструкциями для криминалистов и холодным блеском хирургических инструментов мало походил на место, где спасают жизни. И всё же именно здесь они вдвоём вели свою тихую войну. Она – в прямом смысле, он – в переносном.
– Всё… – прохрипел в гробовой тишине старик на соседнем столе. – Достаточно. Закончили…
– Да, пожалуй, – лениво протянула она, намеренно растягивая слова. Вечно он думал о ней, даже когда его собственное дыхание стало нитью, готовой оборваться.
Она открыла глаза и повернула голову. Напротив лежал мужчина лет семидесяти, больше напоминавший измождённого деда из зимних сказок, нежели живого человека. Широкие плечи, могучий торс, облечённый в простую рубашку, – и ниже… пустота. Полное, безжалостное отсутствие ног. Кожа его была мертвенно-бледной. Седая, почти белая борода беспомощно скомкалась на груди, свешиваясь с холодного металла. Такие же короткие белые волосы венчали голову. Глаза закрыты.
На его висках, так же как и на её, пульсировал матовый обруч, на запястьях – браслеты и иглы, вонзённые в вену. Между ними от всех этих устройств, словно фантастическая паутина, тянулись проводники: от обруча и браслетов – слегка прозрачные и мерцающие, от игл – густо-алые. В центре этой паутины стоял белый блок трансфузионной системы – безжалостный насос, качавший не только кровь, но и нечто большее. Этот инструмент выжигал её изнутри, словно паразит, высасывая жизнь и передавая её старику.
