Лодку звали «Авось». Когда-то, ещё при отце, она сияла свежей голубой краской и звалась «Чайкой». Но тётка Зина, получив в наследство и лодку, и дом, и саму Лику, переименовала посудину со свойственным ей мрачным цинизмом: «Авось не потонешь, авось вернёшься».
Краска облупилась, обнажив серую, изъеденную солью древесину. Вёсла были тяжёлыми, не по росту, и девочке приходилось налегать всем телом, чтобы провернуть их в уключинах.
Лика сидела на корме, сжимая в озябших пальцах самодельную снасть: свинцовое грузило, отлитое в консервной банке, и кованый крючок, привязанный особым рыбацким узлом.
Отец учил: «Узел должен держать так, чтобы леска порвалась где угодно, но не на нём». Лика вязала узлы с десяти лет и никогда не ошибалась.
Поплавок из гусиного пера, раскрашенный красной и белой краской, покачивался на воде.
Клёва не было. Лика проверяла наживку, вытаскивая леску. Червь размокал, становился вялым. Она меняла его, злясь на собственную неудачливость.
Море, ещё утром гладкое, начинало дышать глубоко и тревожно.
На дне лодки сиротливо лежал тощий окунёк и пяток бычков, смешно растопыривших колючие плавники.
Для ухи этого было мало. Слишком мало, чтобы тётка не устроила очередной скандал. Та требовала карасей, судака или щуку. Хотя знала: с лодки на простую удочку серьёзную рыбу не поймать. Нужен спиннинг, блесны. Но снасти отца тётка продала в первый же год, пропив выручку с рыночным торговцем Валеркой.
Лика могла напомнить, что отец и мать ходили в море за уловом для всей артели. Они были лучшими рыбаками на побережье. Но спорить с тёткой бессмысленно – та питалась её болью и не наедалась.
Лике было четырнадцать. У неё отцовские широкие скулы и материнские серые, как небо перед дождём, глаза. Она перебирала леску, чувствуя каждый микрон вибрации, как учил отец: «Когда не клюёт – слушай воду. Вода расскажет, где рыба стоит». Лика слушала. Вода молчала. Молчание было тяжёлым, предгрозовым.
Порыв ветра ударил неожиданно. Поплавок дёрнулся, ушёл в сторону. Леска натянулась, завибрировала.
Лика принялась быстро выбирать снасть. Пальцы двигались сами, с отточенной годами сноровкой.
Небо темнело, наливалось чернильной синевой. Сначала пропали чайки. Их крики сменившись вязкой тишиной.
Надо возвращаться.
Лика схватилась за вёсла, но лодка уже плясала на чёрных горбах волн, выраставших из глубины без всплеска и пены. Весло вырвалось из рук, ударило по пальцам. Лика вскрикнула. Отец говорил: «Весло в море – это жизнь. Потерял весло – потерял половину шансов».
Ветер загудел в ушах торжествующе. Этот звук снился ей каждую ночь последние два года.
