От автора.
Эта книга не о героях в сияющих доспехах и не о лёгких победах под торжественные марши. Это история о людях, оказавшихся в жерновах тотального конфликта, где цена ошибки измеряется не штрафными баллами, а жизнями. Я стремился показать войну такой, какая она есть: без пафоса, без романтики и без «бравых солдатиков», щеголяющих медалями. Война здесь — это прежде всего разрушение. Разрушение внешнего мира, кораблей и планет, но куда страшнее — разрушение внутреннего. Это эрозия души, когда страх, гнев и холодная необходимость убивать вытесняют всё человеческое.
Это боль, которая сильнее физических ран. Это леденящий ужас перед неизбежным и ярость, сжигающая рассудок. Это адский контраст между ледяным вакуумом космоса и раскалённым жаром двигателей, между абсолютным одиночеством в кабине и смертельной зависимостью от ведомого. Но даже в этом аду остаётся место для чувств. Любовь здесь лишена бытового уюта и спокойствия. Она вспыхивает мгновенно и ярко, как последняя искра перед угасанием, потому что завтра может не наступить. Это связь двух людей, которые держат друг друга за руки не от нежности, а чтобы не дать сойти с ума в пустоте.
Эта книга — попытка заглянуть в глаза тем, кто смотрит в бездну каждый день. Тем, кто делает то, что должен, несмотря на страх. Тем, кто остаётся человеком, когда весь мир требует стать оружием.
Наследство.
Отец говорил редко. А когда говорил — слова его были тяжелы и плотны, как свинец. Запомнилось одно, оброненное будто не мне, а в пустоту: «На каждый век — по большой войне. На каждое третье поколение — по мясорубке». В нашем роду это было не суеверие, а констатация.
Дед застал Третью мировую. Вернулся с неё не героем — пустой оболочкой, научившейся имитировать жизнь: есть, спать, носить китель с орденской планкой. Он умел улыбаться, но глаза его оставались ледяными. О войне не рассказывал никогда. Лишь однажды, когда я, мальчишкой, спросил про Звезду Героя, он молча перевернул награду тыльной стороной и показал выцарапанную иглой дату — день, когда его батальон перестал существовать. И все.
За Третьей пришла Четвёртая — климатическая, самая долгая и безнадёжная. Она добивала тех, кого пощадил ядерный огонь. Дед по матери, полковник инженерных войск, сгинул в ней ещё до моего рождения, оставив лишь папку с грифом «Секретно» да выцветший снимок, где он стоит на фоне руин — улыбается, а в глазах уже пустота.
Эстафету подхватил отец. Ему досталась эпоха «мира» — если можно так назвать время, когда кровь льётся точечно, без объявления войны, под грифом «спецоперация». Десант, спецназ, Первый космический. А затем — колонии. Годы безудержной экспансии сделали своё дело: целые миры заселили те, чьи предки проиграли Третью мировую. Им не забыли поражения, и они не забыли. Для многих месть стала смыслом жизни — унизить, ударить, расквитаться любой ценой. Так вспыхнула Первая колониальная. Отец вернулся оттуда с тяжёлым ранением и молчанием, ставшим ещё глубже.
