Ночью исчезает пятиэтажка напротив нашего дома. Ну не совсем напротив, чуть сбоку, перейти через улицу, за тополями, ограждающими ее от пыли и дорожного шума. Стволы тополей призрачные, как худосочные голограммы, и вечерами желтеет сквозь них тройка окон на втором этаже.
Теперь вместо пятиэтажки – белесая пустота.
Известие об этом приносит нам Геля. Мы, как обычно, пьем чай – ежедневная утренняя церемония, на которой настаивает Анетта. Считает, что семья, хоть раз в день, должна собираться вместе – такой ритуал подтверждает наше существование.
Отец называет это онтологическим укоренением. Он как историк культуры обожает всякие красивые термины. Чайник вскипел, в чашки с кипятком опущены заварочные пакетики, от них, как от испуганных осьминогов, распространяются в воде коричневые облака.
Я свой пакетик уже отжал, сделал глоток.
– Не обожгись, – предостерегает Анетта.
И совершенно напрасно. Я ничего не чувствую – ни температуры, ни вкуса, словно глотаю пустой пресный воздух. Хотя сама Анетта, подняв тонкие брови, извещает нас, что чай сегодня вполне приличный.
Это тоже входит в обязательный утренний ритуал.
Лорхен в ответ иронически фыркает. Она таким образом утверждает свой новообретенный статус. Неделю назад, когда на целых сорок минут возник интернет, Лорхен отправила заявление и анкету в московскую Космическую Академию, а позавчера, когда сеть ненадолго вновь ожила, получила уведомление: ее заявка зарегистрирована, номер такой-то, в сентябре ждите вызова на вступительные экзамены.
Теперь Лорхен преисполнена собственной значимости – ходит надутая, смотрит на всех сверху вниз, единственное, чего опасается, что сентябрь у нас никогда не наступит.
И вот, пожалуйста – врывается в безмятежное утро Геля и сглатывающим, нервным голосом сообщает, что исчез очередной микрорайон.
Новость – будто палкой по голове.
– Это точно? – спрашивает отец.
Геля кивает.
На мгновение все замирает в оцепенении.
Слышно, как с деления на деление перескакивает стрелка в настенных часах.
А потом Анетта вздрагивает: ах!.. – и роняет свою любимую чашку.
Та медленно, словно в невесомости, плывет по воздуху, беззвучно касается толстой деревянной столешницы в глазках темных сучков, но не разбивается, а как бы погружается внутрь нее, постепенно исчезая из вида.
Проваливаясь в небытие.
Все, как зачарованные, наблюдают за ней.
А затем отец решительно поднимается.
– Пошли! – говорит он.
Через пять минут мы стоим на краю тротуара, и взираем на туманный провал, образовавшийся вместо дома. Провал поглотил собой не только эту пятиэтажку, но и три соседних, точно таких же, а еще – часть сквера и широкую полосу вдоль проспекта: там теперь тоже, как вода, вздымаемая придонными родниками, клубится белесая муть.
