Глава 1: Когда все улыбаются
Дождь в Новом Рассвете был произведением искусства. Не тем мрачным, бесконечным нудежом, что помнил Томас Фостер из обрывков настоящего детства. Нет. Это был бодрый, искрящийся ливень – миллиарды хрустальных бусинок, отскакивавших от полированного асфальта с мелодичным перезвоном, словно невидимая рука наигрывала вечную увертюру к утру нового дня. Он омывал мир, делая его чище, ярче, правильнее. Так говорили в утренних сводках Департамента Погоды и Климатического Настроения. Так, без тени сомнения, воспринимало его девяносто девять процентов населения.
Инспектор Томас Фостер принадлежал к одному проценту. И для него дождь был другим.
Он стоял у окна своего кабинета на четвертом этаже Департамента Общественной Гармонии (бывшее Скотланд-Ярд) и смотрел, как струи воды выписывают на стекле извилистые, пляшущие пути. Он не слышал перезвона. Он слышал монотонный, навязчивый стук – тупой и влажный, будто кто-то методично бьет мокрой тряпкой по крышке гроба. А еще он видел цвет. Не искрящуюся чистоту, а серо-бурую жижу, смывающую с крыш и карнизов накопившуюся за ночь городскую грязь: пыль от вечных строительств, химический налет от атмосферных распылителей «Фона», птичий помет от последних уцелевших голубей, объявленных «символами старой, неупорядоченной свободы» и потому целенаправленно истребляемых. Эта жижа стекала в ливневки, унося с собой видимость благополучия, и Фостер знал, что под люками, в темноте, она пахнет не весной. Она пахнет забродившей сладостью и окисленным металлом. Пахла «Солнечником», вымываемым из воздуха, и тоской, которую не удалось растворить до конца.
Он моргнул, и картина перед глазами на секунду дрогнула, раздвоилась. Он увидел два мира, наложенных один на другой, как пленки на диапроекторе.
Первый – ярок, гиперреалистичен, почти мультяшен: сочные краски рекламы «Солнечного Луча» («Счастье – это долг!»), сияющие улыбки прохожих в одинаковых стильных плащах, идеальная геометрия улиц, украшенных гирляндами вечных, энергосберегающих огней.
Второй – призрачный, тусклый, в гамме выцветшей сепии: потрескавшаяся штукатурка фасадов, сутулые спины, быстрые, испуганные взгляды из-под нахмуренных бровей, грязь в трещинах тротуара, проступающая, как старая, не выводимая болезнь.
Этот второй мир был его проклятием и его единственным оружием. Он называл это «Ясностью». Побочным эффектом. Ценой. За то, что уже триста восемьдесят четыре дня он не принимал ни капли «Солнечника».
Больше года. Год лжи, сыгранной так безупречно, что он иногда сам просыпался в холодном поту, боясь, что его маска приросла к лицу. Год, в течение которого он был образцовым инспектором, эффективным винтиком в машине, которая методично стирала то, что делало людей людьми. Год, в течение которого он каждый день хоронил кусочек себя, потому что чтобы выжить среди улыбающихся манекенов, нужно было стать чуть больше манекеном и чуть меньше человеком.
