Сырая, ледяная земля впивалась в босые ступни, и каждый камешек, каждая прелая ветка отпечатывались в сознании болезненной, слишком четкой реальностью. Если это и был сон, то его телесность пугала: студеный октябрьский ветер сжимал кожу мурашками, влажный воздух пах гнилой листвой и сырой глиной. Я шла, повинуясь слепому, животному позыву – просто двигалась вперед, вглубь ночного леса.
Тьма была почти осязаемой, непроглядной тканью. Очертания сосен едва угадывались как более черные силуэты на фоне черноты. Внезапно из мрака выступила колючая ветка, впившись острыми шипами в локоть.
– Ай! Я зашипела от боли, остановившись. Нащупала рукой влажную кожу, липкую от крови. Под кожей ныли сосуды, пульсирующей болью. Осмотреться было невозможно, но царапина горела огнем. Сделав глупый, осторожный шаг, я замерла. Воздух застрял в горле.
Прямо передо мной, в шаге, лежало тело.
Оно было… целым. Совершенно целым. Девушка в темном, аккуратном платье, будто уснула на сырой, холодной земле. Руки сложены на груди, волосы раскинулись по опавшей листве темным, почти декоративным ореолом. Ни крови, ни ран, ни следов борьбы. Только неестественная, кукольная бледность кожи и абсолютная, могильная неподвижность.
А я завороженная этим жутким спокойствием, невольно опустила взгляд к ее лицу.
И все внутри оборвалось.
Там, где должны были быть глаза, зияли две черные, абсолютно сухие впадины. Не кровавые выемки, не следы удара – а идеально гладкие, будто отполированные углубления, как у античной статуи, которой забыли вырезать зрачки. Они были темнее самой ночи, бездонными колодцами, втягивающими в себя не свет, а саму суть взгляда, саму возможность видеть. Это было не насилие – это было стирание. Отрицание самой важной части лица.
Желудок сжался в тугой, тошнотворный узел. Я рванулась назад, ударившись спиной о шершавый ствол сосны, и в этот миг губы на том бледном, безупречном лице дрогнули.
Не звук – а хриплый выдох, шелест пустоты, наполненный смыслом, донесся до меня:
– Помоги… мне.
И это были не просто слова. Вслед за звуком обрушилась волна. Но не паники и боли, как можно было ожидать. Это была леденящая, плотная лавина чистого, бездонного отсутствия. Ощущение невыразимой потери, вакуума там, где должна быть личность, звенящая пустота вместо «я». Это чувство не пришло извне. Оно взорвалось внутри меня, заполнило каждую клетку, вытеснив мой собственный разум этим всепоглощающим ничем. Горло сдавил чужой, бесслезный спазм. Я вскрикнула, вжавшись в дерево, и зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Но даже за закрытыми веками плясали те самые две черные, бездонные впадины…
