По-прежнему посвящается мужчине, который стал главным учителем моей жизни.
— Я люблю тебя во всех мирах.
— Есть миры, в которых ты меня не любишь.
— Таких нет.
(из личной беседы)
Я предполагал, что Фола обманывает, но не представлял, насколько тяжёлым окажется для меня её признание. Она не знала о юйсян ничего. Сидя за решёткой в министерстве наказаний, Фола ухватилась за мои слова о поддельных колокольцах грядущего и быстро сообразила, что у «копии» должен быть оригинал. Но где он и сохранился ли вообще, сказать не могла.
Каждый день Фола успокаивала меня, что отыщет упоминание юйсян в записях; и из вечера в вечер после закрытия музея бралась читать толстые тетради. Мне доверила изучать содержимое хранившихся в фонде ящиков, и я заново, уже без спешки, осматривал их один за другим. Но ящики закончились быстро, не подарив желаемого.
Я не представлял, что делать дальше. Подолгу сидел в одиночестве и размышлял о происходящем на горе Хэй-Чжу-Фэн. Утрата юйсян и невозможность перехода в этот мир (все камни сейчас находились в фонде) — события, которые должны разозлить гадателей. Двор уже мог потерять их поддержку, а земли Лунного двора — защиту. Это лишило бы опоры отца. Императору пришлось бы подтвердить мой статус изменника и ещё до поимки приговорить к смерти, чтобы не терять и вторую опору — славу сурового и справедливого правителя. Я надеялся, Син Ха-Лан ещё долго не сумеет раскачать под императором трон. Отец умён и осторожен. Даже Чан-Чэнь, надоумленный министром наказаний, не рискнул бы сейчас поднять восстание. Если всё так, как я думал, столкновения на границах станут чаще и будут жестокими — вот где я должен быть сейчас. Но император предупредил, чтобы с пустыми руками я не возвращался. Всё, что я мог в своём мире, — окропить кровью землю, сделав её плодороднее, а потом стать питанием для речных рыб, как императрица Мо Яо. Но и в этом мире места мне не находилось.
Покидать особняк Фола почти не разрешала. Она боялась, что ко мне «докопаются менты или гопники». При этом вынимать оружие запретила вполне недвусмысленно и несколько раз уговаривала оставить сюйжэнь дома. Всё, что мне было позволено, — сопровождать Фолу, когда она ходила по делам. Чаще это были магазины, банк, почта и та самая упомянутая общага, которую Фола использовала для купания и хозяйственных нужд. Единственная оставленная мне свобода — тренировки. И даже их приходилось ограничивать возможностями двора у музея и часами, наступающими после заката.
Но время, в которое я мог быть тем, кто я есть, заканчивалось слишком быстро. Когда я возвращался с улицы, Фола обычно спала. Услышав скрип раскладушки, она просыпалась и каждый раз сонно спрашивала, закрыта ли дверь.
