Сумеречная пелена медленно опускалась на город, растворяя очертания в монохромной гамме осеннего дождя, начавшегося еще утром. Поочередно зажигались фонари, их отражения растягивались в лужах, как тревожные предзнаменования. Город напоминал акварельный рисунок, подмоченный водой — все краски поплыли, смешались в черно-серую меланхолию. Люди, изнуренные дневными скитаниями, поднимали воротники и спешили укрыться от ненастья, пряча лица под зонтами. Непогода словно выталкивала их с улиц, заставляя вспомнить о домашнем тепле — о том самом тепле, которого у многих, увы, не было. Шаги были быстрыми, но какими-то вязкими и тяжелыми — будто каждый нес на плечах груз не только рабочего дня, но и всей этой бесконечной сырости, пробирающей до костей. Шуршание шин по мокрому асфальту, приглушенные разговоры в кафе, где одинокие посетители заказывали кофе, оттягивая возвращение в пустые квартиры — все сливалось в единую симфонию вечернего одиночества мегаполиса. Казалось, сам город выдыхал усталость, растворяя её в потоках холодной воды, стекающих с крыш и карнизов.
Где-то на одной из улиц в старом доме с толстыми стенами на подоконнике сидел кот и смотрел на дождевые капли, лениво стекающие по стеклу. В квартире напротив уставшая женщина лет сорока, не включая свет, курила у окна, дым от ее сигареты смешивался с влажным воздухом, уходя в наступающую темноту. Именно в такой вечер, когда кажется, что весь мир в ожидании чего-то важного, а дождь отбивает тихий, но настойчивый такт, когда граница между реальностью и сказкой истончается, обычно и начинаются самые необыкновенные истории.
Глава 1. Тишина или прах былой славы
Этот вечер отличался необычной, почти гнетущей тишиной. В стенах квартиры она сгустилась до состояния плотной материи, хранящей в себе пыль времени и отзвуки минувших дней.
Эдвард утонул в знакомых объятиях старого кожаного кресла. Не просто потертого, — изъеденного временем, испещренного сетью трещин, как карта забытых дорог. Оно было не мебелью, а окаменевшим свидетелем, молчаливым спутником былых триумфов, помнившим гул толп и блеск огней далеких столиц. Теперь же его вмятины повторяли контуры его усталого тела, словно впитывая в себя всю тяжесть прошедших лет. Взгляд Эдварда, затуманенный не столько дождем за окном, сколько внутренней дымкой, был прикован к оконному стеклу, за которым медленный осенний дождь размывал очертания города, превращая рекламные вывески в разноцветные пятна, словно на неудачной акварели. Этот вид как нельзя лучше отражал его нынешнее состояние — размытость, неопределенность, затянувшийся на годы конец.
