Венеция, 1750 год.
Уставший взгляд Леона Монморанте упал на тарелку, что не пустела вот уже пять долгих дней. На ней снова появилась еда – запечённая рыба с пряностями. А вчера была телятина в кисло-сладком соусе, а позавчера паста, пироги. Были ещё десерты. Много сладостей, среди которых и марципаны, и различная выпечка… Устанешь перечислять!
В бокалах не высыхало вино. Вот оно, почему-то, отличилось постоянством. Если горячее и десерты менялись день ото дня, то напитки нет. И Леона от вина уже тошнило. А, может, тошнота мучала его не столько из-за вина, сколько из-за беспробудного пьянства? Признаться в этом господину Монморанте даже самому себе было непросто. Он отчаянно игнорировал этот факт и продолжал пить. С одной стороны, это скотство. С другой – а что ещё прикажете делать?
С осени не стихал карнавал. Начался маскарад ещё в октябре, а сегодня уже пятнадцатое февраля. Это по неточным подсчётам. И всё бы ничего, так бывает, праздники затягиваются… Да только вот уже пять дней не было ни одного рассвета. Ночь не сменялась днём, не было ни утра, ни обеда, ни полудня! Луна как висела, точно гильотина, так и висит в небе. Иногда Леону казалось, что она над ним хохочет. А мерзавки-звёзды ей поддакивают, мерцают и подначивают. Но это вино виновато, опять всё то же вино…
И, конечно, все проигнорировали начало Великого поста. Большинство венецианцев исповедовали католицизм и потому ждали Жирного вторника 1[1]. На сей раз он выпал на десятое число. Ведь на следующий день – в Пепельную среду – стартовали сорок дней строгого воздержания от искушений. То есть приверженцы религии опоздали на целых пять дней. И никого это не смутило. Не смутила и ночь, что с некоторых пор отказывалась уходить. Не уступала, негодяйка, рассвету, как ни проси, ни умоляй!
Леон, думая об этом, нервно посмеялся и тут же сделал пару больших глотков вина. Так сказать, чтобы не отдаться в плен истерике.
Перед ним на столе лежали два важных атрибута: напудренный парик, от которого невыносимо чесалась голова, и роскошная маскарадная маска из белого атласа, она же баута. В таких на карнавале ходили многие представители высших сословий. Носил её теперь и Леон. Хотя, вообще-то, изначально образ его не подразумевал ношение этой маски. Вечером Жирного вторника, пять дней назад, в честь кульминации маскарада он решил облачиться в костюм Пьеро. Выбелил своё слащавое лицо белилами и пудрой до неузнаваемости, нарисовав на щеках чёрные слёзы – символ грусти и нежелания прощаться с праздниками. На деле, конечно, слёзы эти были фальшивые. Дон2
