Профессор Майкл Берштейн впервые увидел «ген Прометея» в марте, под микроскопом, который стоил больше, чем его дом в Бостоне. Был третий час ночи, за окнами лаборатории выл ветер, и Майкл уже двадцать часов не спал. Его пальцы — длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, привыкшие к точности пинцетов и микропипеток — дрожали от передозировки кофеина. Но когда на экране выстроилась та самая последовательность, дрожь прекратилась. Он замер.
Это была крошечная мутация в локусе КЛОТО-7 — участке, который никто до него не замечал. Ошибка природы, счастливый сбой, который встретился всего у одной сотой процента мышей в экспериментальной группе. Организм мыши-носителя старел в три раза медленнее, сохраняя мышечный тонус, остроту ума и блеск шерсти до самой смерти, которая наступала внезапно — чисто, без болезней, без агонии, как выключение света.
Майкл откинулся на спинку стула. Кожаное кресло скрипнуло — он выучил этот звук наизусть, как знал запах лаборатории: озон от работающих приборов, спирт, стерильность, и под всем этим — сладковатый запах его собственного пота. Он провёл ладонью по лицу. Пальцы нащупали морщины у глаз — те самые, которые Берта называла «гусиными лапками» и целовала каждое утро. Ему было шестьдесят девять. Он чувствовал каждую цифру в позвоночнике по утрам.
— Боже мой, — прошептал он одними губами.
Звук собственного голоса показался чужим.
Он не позвонил Берте в тот час — побоялся разбудить. Вместо этого он сидел и смотрел на экран, пока не рассвело. Окна лаборатории выходили на восток, и Майкл видел, как серое небо сначала розовеет у горизонта, потом наливается золотом, потом становится голубым. Он думал о том, как Берта сейчас на кухне — босиком, в его старой рубашке, которая стала ей халатом, — варит кофе. Как она щурится на свет, потому что забыла надеть очки. Как её пальцы — чуть скрюченные артритом — с трудом открывают банку с корицей.
«Я вылечу тебя, — подумал Майкл. — Я вылечу всех».
Берта Берштейн в пятьдесят восемь лет знала о своём теле всё. И большая часть этого знания была грустной.
Она вставала каждое утро в шесть, шла в ванную, вставала на весы и смотрела в зеркало. Только не в то большое зеркало в полный рост — то она убрала три года назад, когда заметила, как обвисла кожа на внутренней стороне бёдер. Она смотрелась в маленькое, над раковиной, только на лицо. Но и там было от чего прийти в уныние.
Морщины. Сетка морщин вокруг глаз, глубокая носогубная складка, которая делала её выражение вечно недовольным, хотя внутри Берта была самым жизнерадостным человеком из всех, кого знали её друзья. Пигментные пятна на скулах, которые тональный крем маскировал всё хуже. Веки, которые начали нависать, делая взгляд тяжёлым, почти сердитым.
