Проектор тихо жужжал на прикроватной тумбочке, рисуя по белому потолку бледные созвездия и круглое пятно искусственной Луны.
Алине было семнадцать. Возраст, когда мир потихоньку начинает требовать от тебя четких ответов, и у неё они были. Она точно знала, чего хочет: поступить на факультет журналистики, писать честные тексты и вскрывать тайны, которые люди так старательно прячут в своем сознании. Алина всегда говорила то, что думает — иногда даже слишком прямо.
Но только не дома. С родителями её прямота растворялась в тревожной осторожности. Они и без того балансировали на грани, готовые сорваться в любой момент.
Последние полгода разговоры на кухне всё чаще обрывались резкими фразами, просачивавшимися сквозь закрытую дверь её спальни. «Ты никогда не слушаешь». «Я устала это терпеть». Слова, сказанные вполголоса, потом часами висели в воздухе квартиры.
Алина не плакала. Она упорно убеждала себя, что слезы — это слабость, которая ничего не способна решить. Но по ночам, когда дом погружался в ненадежный покой, страх находил её сам. Навязчивый страх: проснуться однажды утром и обнаружить, что привычного мира больше нет. Что брак родителей раскололся, а вместе с ним разлетятся на осколки все её цели, планы и уверенность в завтрашнем дне. Потому что семья, которая всегда была её опорой перестанет существовать.
Сегодня в квартире было особенно тихо. Мама рано ушла в спальню, даже не пожелав спокойной ночи; отец заперся в кабинете, освещая лицо тусклым экраном рабочего ноутбука.
Алина легла на бок и крепко прижала к груди старого плюшевого кота с потертым ухом — единственную детскую вещь, которая еще хранила память о временах, когда всё было понятно и безопасно. Закрыв глаза, она попыталась ровно дышать.
Сон навалился мгновенно.
Она снова стояла посреди дремучего, мертвого леса. Того самого, что мучил её в кошмарах последние недели. Величественные сосны стояли слишком плотно, цепляясь сухими колючими ветвями за одежду и волосы. Густой, серый туман стелился по земле, стирая тропинку прямо под подошвами кроссовок.
— Мама! Папа! — позвала она, но собственный голос тут же утонул в глухой тишине.
Холод подобрался сзади. Он не был просто морозным — это был тяжелый, осязаемый морок, сотканный из всех невыплаканных слез, затаенных обид и невысказанных за полгода слов. Этот мрак сгустился за её спиной и потянулся к ней черными щупальцами. Алина рванулась вперед, но ноги увязали в мокром мху, а корни словно хватали за щиколотки.
В ушах звучало паническое эхо: «Они разойдутся. Ты останешься одна.»
