В последний день их первый бизнес пах не поражением, а пылью.
Инесса Ирисова ожидала другого запаха. Горечи, железа, перегоревшей проводки — чего-нибудь такого, что можно было бы запомнить как запах конца. Но в пустой мастерской пахло картоном, льняной тканью и стеной, от которой отодвинули тяжёлый стеллаж. На стене остались четыре светлых прямоугольника, похожих на окна в комнату, которой никогда не существовало.
Иван стоял на стремянке и снимал вывеску. На ней было написано: «ИРИС. Текстиль для дома». Когда-то они долго спорили, какую букву сделать тоньше, какую — выше, стоит ли рисовать над словом маленький цветок. Теперь правая часть вывески не поддавалась, и Иван дёргал её с такой сосредоточенной злостью, словно за деревянной панелью находилась настоящая причина их разорения.
— Осторожнее, — сказала Инесса. — Там провод.
— Я вижу.
Она знала, что он не видит. Последние месяцы они оба отвечали друг другу именно так: «Я вижу», «Я помню», «Я сделал», хотя не видели, забывали и не успевали.
На полу лежали рулоны непроданной ткани. В углу стояла сломанная вешалка. На подоконнике осталась чашка с засохшей полосой кофе. Инесса подняла телефон и сфотографировала помещение.
Иван наконец оторвал вывеску от стены. Он спустился, увидел телефон в её руке и спросил:
— Зачем?
— Не знаю.
Он хотел сказать, что у них и так слишком много фотографий прежней надежды: подушки, скатерти, каталоги, весенние витрины, зимние скидки, их улыбающиеся лица на открытии.
Но промолчал. Вывеска была тяжёлой; он держал её перед собой, как крышку от слишком большого гроба.
За стеклом шёл мелкий октябрьский дождь. Было 12 октября 2024 года. Машины медленно ползли по улице. Никто не останавливался возле мастерской, никто не замечал, что сегодня здесь заканчиваются четыре года чужой жизни.
Инессе было тридцать. Она считала этот возраст границей, после которой человек уже обязан знать, что делает. Ей казалось, что существует тайная комиссия взрослых, которая однажды вызывает тебя и спрашивает: «Ну? Что получилось?» Она мысленно показывала комиссии пустое помещение, долг перед банком и три рулона дорогой ткани, которую никто не захотел покупать.
— Ключи завтра отдадим, — сказал Иван.
— Я помню.
— Я знаю, что помнишь.
Они посмотрели друг на друга. В прежние годы любой спор у них имел продолжение: кто-то повышал голос, кто-то хлопал дверью, кто-то первым ставил чайник. Теперь продолжения не было. Усталость стала третьим человеком в их браке и научилась садиться между ними.
Инесса ещё раз посмотрела на фотографию. В кадр попали коробки, снятая вывеска, рука Ивана и её собственное отражение в тёмной витрине. Лица почти не было видно.
