Женева, Дворец Наций. 14 марта 2134 года, 09:47 по центральноевропейскому времени.
В зале заседаний пахло кофе, неудовлетворённостью и кондиционированным воздухом, который никогда не добирался до окон.
Сара Мерсер сидела на третьем месте от края стола — достаточно близко к центру, чтобы её слышали, достаточно далеко от председателя, чтобы её слова воспринимались как дополнение, а не как давление. За двадцать пять лет карьеры она выработала точную навигацию по переговорным пространствам: какой угол наклона тела сигнализирует о готовности уступить, какой — о непоколебимости, как долго можно молчать, прежде чем молчание станет воспринято как согласие. Зал ОСС был знаком ей, как собственная квартира, только с лучшей акустикой.
На экране перед ней плавала схема лунных торговых квот: синие колонки, жёлтые стрелки, цифры в миллиардах СДР. Переговоры шли третий день и застряли на пункте 7.2 — вопросе о приоритетном доступе к гелию-3 для европейских станций в сравнении с азиатским консорциумом. Через имплант в левом виске она держала одновременно три потока: субвокальный чат с помощником в соседней комнате, активную нотификацию от делегата Ли Джуна о его приоритетах, и таймер — сорок минут до обеда, когда напряжение немного спадёт и можно будет предложить компромисс в неформальной обстановке.
Делегат Хокинс говорил. Говорил долго и правильно, тщательно избегая конкретики, — профессиональная туманность, которой учат на первом году дипломатической карьеры.
Сара не слушала слова. Она слушала паузы.
Пауза после «суверенных прав» — значит, ему самому неловко от этой формулировки. Пауза после «взаимных обязательств» — там он ждёт реакции Ли Джуна. Пауза после «исторических прецедентов» — это дым. Прецедентов не существует, он знает, что их не существует, и рассчитывает, что оппонент не захочет это произносить вслух, потому что оппонент тоже будет использовать несуществующие прецеденты через час. Такова переговорная экономика: оба знают, что другой блефует, оба делают вид, что не знают, и в результате получается что-то похожее на правду.
Она уже видела контуры компромисса. Квота тридцать семь процентов вместо сорока двух, пересмотр через восемнадцать месяцев, оговорка о форс-мажоре с нейтральной формулировкой. Ли Джун примет, если Хокинсу дадут язычок в протоколе насчёт «признания исторических интересов» — фраза без обязательной силы, но позволяющая обоим вернуться домой с победой.
Ещё три часа, подумала Сара. Может, четыре, если Хокинс захочет красивой развязки.
