Петербург
тонул в ноябрьских сумерках, но истинный мрак начинался под землёй.
Павел
Иванович Чичиков шёл по Мойке, его тень скользила по гранитным парапетам,
словно пытаясь от него оторваться. Рефлекторные фонари – те самые, что питались
«смирными» душами, – зажигались один за другим, отливая болотной зеленью. Их
свет не грел, а вычитал тепло из воздуха, оставляя после себя лёгкую, едва
уловимую дрожь в пальцах и на душе. «Прогресс, – мысленно усмехнулся Чичиков, –
когда-то топили печи дровами, теперь – воспоминаниями. Чище. Эффективнее».
Подземный
рынок душ располагался не просто под Гостиным двором, а в его антиподе. Если
наверху царил блеск витрин и звон монет, то здесь, в лабиринте забытых соляных
складов, царила тихая экономика распада. Воздух был густым от запахов: вековая
сырость камня, горелая бумага контрактов и этот вездесущий, сладковатый запах
лотоса и камфоры – официальный аромат государственной «Ликосс-Корпорации», дезинфицирующий
пространство от случайных эмоций.
Спускаясь
по винтовой лестнице, Чичиков машинально поправил крахмальный воротничок. Он
ненавидел эту сырость. Она напоминала ему детство в глухом имении, где
единственным светом в долгие вечера была масляная лампада, а единственной
ценностью – грамотно составленная опись имущества покойного отца. Именно тогда,
переписывая потрёпанные иконы и треснувшие чашки, он понял главное: всё в этом
мире можно каталогизировать, оценить и выгодно обменять.
В
низком сводчатом зале, освещённом газовыми рожками с синим пламенем, его ждал
Патрон. Клиент был из высшей лиги – не мелкий барыга, а закупщик. Его чёрный
сюртук был сшит так безупречно, что, казалось, поглощал свет, а лицо, скрытое в
тени цилиндра, было лишено даже намёка на индивидуальность. Рядом с ним на
столе лежал не просто пергамент, а обёрточный контракт «Ликосса» с печатью в виде всевидящего ока,
лишённого зрачка. В углу документа мелькало упоминание “губернских
аномалий" – Чичиков отметил это краем сознания, как возможный намёк на
будущие заказы в провинции, где эрозия реальности якобы набирала силу.
–
Господин Чичиков. Пунктуальность – ваша лучшая рекомендация, – голос Патрона
был ровным, лишённым тембра, как звук камертона. – Партия на сегодня:
двенадцать единиц. Категория «Смирные». Бывшие: трое крестьян, четыре мещанина,
пять мелких чиновников. Критерий – послушание и низкий энергетический
потенциал. Для уличного освещения и питания счетных машин. Индивидуальность не
требуется.
Чичиков
кивнул, оценивающе окинув взглядом стоящих в стороне «единиц». Они были уже
подготовлены: глаза остекленевшие, позы расслабленные. С их душ уже стёрли
наиболее острые воспоминания, оставив лишь фоновый шум жизненного опыта –
идеальное топливо. Процедура называлась «успокоение». Чичиков предпочитал
думать о ней как о гуманизме – зачем душе страдать, помня о потерянных детях
или несбывшейся любви?
