Пожалуй, дело сделано. О результатах мы наверняка узнаем, но позже. Теперь нужно уходить.
Я дал едва заметный знак Савельеву медленно отступать к двери. Оружие не опускали — обстановка могла поменяться мгновенно. Пакистанские офицеры замерли, не зная, как реагировать. С одной стороны — мы угроза, пусть и не явная. С другой, они помнили про снайперов, а потому не знали, что можно предпринять.
Командир дивизиона, бледный как мел, стоял, глядя в пол, и тяжело дышал. Оператор отодвинулся от пульта, снова посмотрел на висящий на спинке автомат. Савельев предусмотрительно снял с них магазины, но это слабо утешало. Поднять тут стрельбу — раз плюнуть. Достаточно кому-нибудь из них совершить необдуманную глупость.
— Ничего не трогайте! — сказал я на пушту, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы уходим. Через пять минут можете поднимать тревогу. Или не поднимать — решать вам. Но запомните, это решение хотя и радикальное, но тем не менее, вы спасли тысячи жизней. Когда-нибудь вы это поймете. Но совершенно точно вам это зачтется!
Командир поднял на меня глаза. В них была усталость, злость и что-то еще — может быть, сомнение. Или понимание.
— Покиньте мой гарнизон! — тихо сказал он.
Я шагнул к выходу и вдруг заметил на стене, прямо над дверью, небольшую аптечку с красным крестом. Армейская, стандартная. Похоже на АИ-1, только в другом формате. Наверняка обезболивающее там имелось. Я сдернул ее с крепления, быстро вскрыл. Бинты, жгут, шприц-тюбики в заводской упаковке, но с разными цветами. Ножницы, вата.
— Что здесь обезболивающее? — громко спросил я, посмотрев на ближайшего оператора.
— Синий! — отозвался тот.
Я кивнул, вытащил и сунул его в карман. Остальное бросил.
— Что ты делаешь? — прошептал Савельев, не опуская пистолета.
— А сам-то как думаешь? — ответил я. — Достаю тебе обезболивающее, как и обещал!
Он только кивнул. Видно было, что хоть он и держался на морально-волевых, ему все равно было тяжело.
Мы осторожно и спокойно выбрались из фургона, все так же со скрытыми лицами.
Солнце уже близилось к закату, а жара стояла просто невыносимая. Хоть в фургоне и работала принудительная вентиляция, внутри все равно было ощущение того, что находишься в нагретой душегубке. Душно, воняло потом.
Во дворе дивизиона было тихо — как-то слишком тихо. Подозрительно.
Расчеты замерли у пусковых, глядя на опустевшие направляющие. Кто-то курил, кто-то переговаривался вполголоса, размахивая руками и активно жестикулируя. Офицеры стояли чуть поодаль, растерянно оглядываясь. Никто не бегал, не кричал, не поднимал тревогу. Вероятно, они были в шоке от того, что командованием осуществлен несанкционированный запуск всех заряженных пусковых установок. Это хорошо — но первоначальный эффект продлится недолго. Просто еще никто не догадался, что в кабине управления что-то произошло.
