Павел любил дуб за его прямоту. Дуб не прощал суеты и не скрывал изъянов под лаком – если ты ошибся в расчете на миллиметр, дерево напомнит об этом через год, когда соединение начнет дышать и «плакать». В мастерской Павла пахло льняным маслом, сухой стружкой и едва уловимым холодком стамесок. Здесь мир был понятным и структурированным, как годовые кольца, каждое из которых хранит свой след времени.
Для Павла вера всегда была похожа на структуру древесины. Это не внешняя отделка, не позолота, которую можно соскрести ногтем, а то, что пронизывает материал изнутри. Он никогда не носил значков, не клеил плакатов на стены и не возвышал голос. Его «свидетельство» заключалось в качестве шва на дубовом комоде. В том, что он никогда не брал «левых» заказов в обход кассы мастерской. В том, что он возвращал найденный на полу обрез дорогого шпона, который другой бы просто унес домой.
Утро в мастерской всегда начиналось с ритуала, похожего на литургию, хотя Павел никогда бы не осмелился на такое сравнение. Он приходил за полчаса до остальных коллег. В это время цех принадлежал только ему и едва уловимому запаху льняного масла, перемешанному с острой кислинкой свежей дубовой стружки и тонким, медовым ароматом сосновой канифоли.
Павел подходил к своему верстаку – массивному, изрезанному годами труда, но идеально чистому. Первым делом он доставал инструмент. Шведские стамески с рукоятками из капа, видавший виды рубанок, чей нож был выведен до состояния зеркального блеска. Он брал в руки оселок, капал немного масла и начинал мерное, медитативное движение – заточку. Металл по камню издавал тонкий, шипящий звук, напоминающий шепот.
Для Павла это была «калибровка компаса». Каждый проход стали по камню помогал ему отсечь лишние мысли, тревоги вчерашнего дня и тот неясный гул, который все чаще доносился из внешнего мира. Это была гигиена души: прежде чем прикасаться к чистому материалу, нужно было очистить внутреннее пространство от ржавчины раздражения или заусенцев гордыни. Только когда инструмент становился продолжением его руки – острым, точным и послушным, – он считал себя вправе начинать работу.
К восьми часам цех наполнялся людьми и грохотом. Тяжело топали ботинки, лязгали станки, в воздухе повисала мелкая взвесь пыли, в которой плясали лучи утреннего солнца.
– Опять ты, Паша, как неприкаянный, – пробасил Савельич, бригадир с сорокалетним стажем и лицом, напоминающим кору старого вяза. Он тяжело опустился на табурет рядом с верстаком Павла и потянулся за пачкой сигарет, но, вспомнив, что здесь не курят, просто повертел её в руках. – Всё лижешь свои железки? Заказов – вагон, сроки горят, а он фаски снимает там, где их никто и не увидит.
