По утрам она пила из старой чашки — сын подарил. Пила и смотрела в окно. На подоконнике — базилик и алоэ. Рядом горшок с белыми лилиями. Вечные цветы из искусственной замши. Но сегодня опал лепесток и лежал немного скрученный.
На полочке — детские игрушки: белая лошадка, медвежонок, машинка. А в окне напротив уже пару лет не зажигали свет. Только маленькая статуэтка женщины с распростёртыми руками в глубокой скорби стояла на подоконнике.
Потом она шла на работу. Мимо старика на старой лавке. Мимо полустёртого граффити — два сердца, когда-то красных, теперь только контур, будто любовь выцвела. Мимо окна с чёрным котом. Тот следил за птичками, намывал мордочку, иногда дремал, сузив жёлтые глаза.
В госпитале — большие круглые часы в коридоре. Она смотрела на них, проходила мимо. Не чтобы не опоздать — так легче: пока стрелка идёт, она работает. Мыть, выносить, приносить.
Иногда спускаться в морг, помогать обмывать тела. Там было тихо и светло. Она делала это молча. Тела не спрашивали, зачем она здесь. Они просто были. И она была.
В тот день она заканчивала смену. Усталая, уже собралась домой. Тут подошла сестра-хозяйка, пожилая, всегда озабоченная:
— Мария Ивановна, вы ещё здесь? Помогите, ради бога. Во второй корпус раненых привезли, много. Некому переход вымыть, там грязь по колено. Часа на два работы.
Мария кивнула. Домой на два часа позже — не велика беда. Работа есть работа.
Переход между корпусами — длинный, глухой, почти без окон. Старое здание, стены в несколько слоёв краски. Кое-где двери, закрашенные намертво, будто за ними ничего и нет.
Свет тусклый, лампы под потолком горели через одну.Она вела шваброй, не глядя. Вода тёплая, пахла хлоркой. Мысли свои, привычные.Краем глаза заметила движение.
Из служебной двери вышли двое. Женщина в тёмном костюме военных медиков и тот, кого она вела под руку.
Мария подняла глаза.Швабра замерла в руках. Вода стекала на пол, но она не видела.
Мужчина. Молодой. Знакомый поворот головы, знакомая ширина плеч. Родинка на шее — там, где она целовала его в детстве, когда он засыпал.
Мгновенно вспотели ладони под перчатками и кольнуло в висок. Хотелось бросить швабру, побежать, закричать. Но ноги не слушались. В них не было сил. Совсем. Будто ушли куда-то — в пол, сквозь мокрые тряпки, сквозь бетон. Она стояла, вцепившись в черенок, и смотрела. Они прошли мимо. Женщина вела его под руку, он шёл ровно, но взгляд пустой, смотрел прямо перед собой и не видел ничего. Мария стояла. Минуту. Две. Потом медленно опустила швабру в ведро и продолжала мыть. Руки дрожали.
