О том, как я поняла, что всю жизнь жила внутри этой памяти
Только теперь, когда книга дописана и после последней страницы меня наконец догнала тишина, я начала понимать одну простую и почти оглушающую вещь: всё это время я жила не рядом с этой памятью. Я жила внутри неё.
С детства я находилась внутри чего-то большего, чем отдельная человеческая жизнь, — внутри древней памяти этой земли. Тёмной, плотной, глубокой, местами суровой до немоты. Но теперь мне всё яснее кажется: в ней жила не одна только тяжесть. В ней с самого начала хранилось и что-то другое — тихое, укрытое, не любящее громких слов. Что-то, что не исчезло даже там, где, казалось бы, должны были остаться только камень, руда, гарь и усталость.
Когда ребёнком меня привезли в Качканар, я, конечно, ничего этого не понимала. Ребёнок вообще редко понимает, в каком месте его однажды ставит судьба. Он просто растёт, дышит данным ему воздухом, привыкает к очертаниям гор, к лесу, к тяжёлому небу, к молчанию, в котором иногда слышится больше, чем в разговорах. Потом жизнь несёт человека дальше — в заботы, возраст, дела. Но однажды замечаешь: есть места, которые не отпустили тебя, даже если ты давно ушла. Так у меня было с Нижним Тагилом.
Я полюбила его ещё в юности, когда училась здесь. И любовь эта с самого начала была упрямой, слишком личной и плохо объяснимой. Не за удобство я его любила. Не за мягкость. И уж точно не за репутацию. Сколько раз я слышала: тяжёлый, грязный, закопчённый, заводской город. И ведь нельзя сказать, что совсем без причины. Запах тагильских заводов входил в вагон ещё до остановки электрички — плотный, железный, горьковатый. Казалось бы, что тут любить?
Я любила тагильский драматический театр. До сих пор помню это особое напряжение в зале, когда кажется, что сцена держится не на декорациях, а на живом человеческом нерве. Любила и тагильский цирк — почти безрассудно, восторженно, всем сердцем. И теперь думаю: не случайно. Потому что Тагил умеет соединять то, что, кажется, не должно сходиться в одном месте: тяжесть металла и вспышку чуда, суровость и внутренний блеск, заводской дым и почти сказочную зрелищность.
Потом жизнь снова повернула, и однажды я уехала из Качканара в Тагил насовсем. Хотя могла — куда угодно. Тогда мне казалось: это моё решение. Теперь я знаю — не только моё. Я выбрала Тагил, но и он, видимо, выбрал меня. Я возвращалась туда, где должна была услышать то, что на протяжении всей жизни подходило ко мне всё ближе.
