Записки инженера-разработчика
-–
Вместо предисловия
В конструкторском бюро говорят: хороший самолёт начинается с винта и разговоров под ним, а плохой – с приказа министерства. Наш Х-24М начался с того, что главный конструктор Лев Борисович, выйдя из кабинета после разноса, плюнул и сказал: «Ребята, а давайте сделаем такую машину, чтоб у них от зависти лопнули осциллографы».
И мы сделали.
Теперь, когда я разбираю старые чертежи перед уходом на пенсию, мне хочется записать всё это. Не отчёты, не технические описания – а то, что осталось за кадром. Как мы искали баланс. В прямом и переносном смысле.
Особенно сейчас, когда позади столько лет, и я знаю, чем всё кончилось. Но обо всём по порядку.
За окном моей квартиры – обычный город, обычные люди. Но если выйти на балкон ночью и долго смотреть на огни, можно заметить, как некоторые из них двигаются слишком плавно. Почти бесшумно. Почти как живые. В последнее время таких огней становится всё больше. Говорят, это беспилотники новой серии. А я знаю: это те, кто выжил.
-–
Глава 1. Обратная стреловидность и прямой разговор
Первый раз я увидел «Стрибога» на стенде в сборочном цехе. Он стоял без обшивки – голый силовой набор: чёрное плетение углепластика Т1100, матово блестевшее в свете ламп, и серебристые титановые узлы, похожие на суставы гигантского скелета. Крыло с обратной стреловидностью минус пятнадцать градусов выглядело так, будто самолёт решил развернуться и улететь, но в последний момент передумал.
– Ну как? – Лев Борисович подошёл сзади. Он всегда подкрадывался бесшумно, хотя весил под сто.
– Красивый.
– Красивый, – согласился он. – А знаешь, почему ОСК? Не потому что модно. Размах шестнадцать метров, площадь тридцать восемь квадратов – и вся эта конструкция на малых скоростях управляется как велосипед. А на больших – как утюг. Нам нужен утюг, который умеет ездить на велосипеде.
Я тогда не понял. Потом понял.
Главная проблема обратной стреловидности: она норовит задрать нос при любом манёвре. Это называется «обратная реакция по крену». Бороться можно только электроникой, которая дёргает рули быстрее, чем пилот успевает подумать.
– Он же неустойчивый, – сказал я, глядя на аэродинамические расчёты.
– А ты устойчивый? – Лев Борисович хитро прищурился. – Вот и он пусть будет живым. Мёртвые самолёты не летают, они падают.
Эта фраза стала нашим девизом.
-–
Через неделю мы с Вадиком поехали на авиасалон в Жуковский. Своих стендов у нас не было, но Лев Борисович отправил «подышать воздухом и посмотреть, чем враг дышит».
День выдался серый, моросил дождь. Мы торчали в огромном ангаре, где министерство развернуло объединённую экспозицию. На стендах висели плакаты с перспективными разработками – от новых двигателей до систем управления. В самом конце, у выхода, висела фотография «Стрибога» в профиль. Крупно, на полстены. Крыло с обратной стреловидностью минус пятнадцать градусов – снимок сделали ещё на ранних испытаниях, самолёт шёл низко над землей, истребитель, а не машина.
