Пролог
Маленькая Эмма думала, что страх пахнет железом и чужим потом. Этот запах витал над платформой «Фреймингем-Стейшн», густой и липкий, пропитывая всё: выцветшие рекламные баннеры, холодные железные колонны, даже сладковатый аромат жареных сосисок из последнего работающего ларька. Она держала отца за руку так крепко, что её детские пальцы, тонкие и цепкие, как корни, впивались в его ладонь. Ей казалось, если разжать хоть на миг – он растворится в этой массе из сжатых ртов и широких от ужаса глаз.
– Пап, а наш поезд точно успеет? – прошептала она, поднимая голову. Её голос, обычно звонкий, как колокольчик, сейчас был похож на шорох мыши.
Над ними, под сводами столетнего вокзала, висело гигантское табло. Эмма любила смотреть, как по нему бегут жёлтые строчки, предсказывающие будущее: «Бостон, 18:45, путь 3». Теперь оно мигало сплошным, безжалостным красным: «ОТМЕНЕНО», «ОТМЕНЕНО», «ОТМЕНЕНО». Красный свет дрожал на щеке отца, падая в морщинку у глаза – новую, которой две недели назад ещё не было.
–Успеет, солнышко, – сказал он. Голос его старался быть твёрдым, таким, каким он рассказывал сказки про отважных космонавтов, но где-то в самой глубине звучала тонкая, как стеклянная нить, дрожь. – Мы просто едем в… большой подземный дом. На время. Там будет безопасно.
«На время». Это «на время» вошло в их жизнь тихо, как сквозняк. Сначала с экрана телевизора пропали клоуны и мультики. Их место занял один и тот же дядя в строгих очках, который долго и скучно говорил, складывая руки на столе, как её учительница на родительском собрании. Папа называл его «спикер», а мама, отвернувшись к окну, однажды выдохнула: «Лжец». Потом папа и мама стали шептаться на кухне по ночам, а звук их шёпота был страшнее любого крика. Утром папа достал с верхней полки шкафа старую металлическую коробку, пахнущую нафталином и тайной. Оттуда он взял три синих билета, бархатистых на ощупь, с серебристой картинкой в виде щита. В тот же день исчезла копилка в виде свиньи, куда папа бросал монеты на «новую, красную машину, чтобы катать свою принцессу».
Толпа на платформе сгущалась, становясь единым, дышащим организмом. Эмма прижалась к отцовской ноге, чувствуя грубую ткань его рабочих брюк. Над всем этим, под самым стеклянным куполом вокзала, висели другие экраны – гигантские, как киноэкраны. На них плыл голубой, такой хрупкий на вид шарик Земли. А к нему, не спеша, словно подчиняясь невидимой мелодии, двигались серебристые рои. Тысячи крошечных светящихся точек. Это было красиво. Невероятно красиво. Как блёстки в её детской косметичке, высыпанные в чёрную воду. «Остаточная метеоритная активность», бежала по нижнему краю экрана ровная строка. Эмма не понимала этих слов, но читала их по лицам взрослых. Их рты были плотно сжаты, брови сдвинуты, а в глазах стояло то же выражение, что бывало у неё самой, когда она понимала, что вот сейчас, сию секунду, мама обнаружит разбитую вазу и станет очень-очень грустно.
