Пожарная сирена взревела в школе имени Пушкина, и по всей школе началась суматоха.
‑ Ложна Тревога! Ложная Тревога. – уже летел на первом этаже голос Екатерины Гусевой.
Она пыталась утихомирить бурлящий поток учеников, которые толкались в коридорах то ли от страха, то ли от веселья. Вся растерянная, еле удерживающая равновесие посреди задевающих её подростков, Гусева не знала, в какую сторону броситься и на что реагировать – на Вову, который мучительно схватился за лицо неподалёку от неё, или на старшеклассников, которые будто одновременно и испугались и обрадовались внезапной громкой пожарной сирене. Вова Савельев же стоял посреди суматохи, медленно отпуская ладони с лица. В следующий момент Гусева заметила кровь на лице Вовы. Борис Макаров оказался рядом, и тут же подбежал к Вове, схватил за руки.
‑ Черепаха блииин. – сжимал зубы Вова и придержал нос. – разобью её.
Секунду назад Черепаха‑Скелет взлетела и врезалась своим костяным панцирем прямо ему в лицо. Чудом нос Вовы не сломался, но с двумя своими зубами он точно распрощался.
‑ Так, Борис, веди Вову в медпункт, быстро. – крикнула Гусева.
Кровь из носа уже сочилась на пол, голова страшно кружилась. Придерживая крупного друга, худой Борис тут же попытался потащить его в медпункт, пока тот ругался матом себе под нос.
Сам Вова выбежал недавно из буфета. Ещё недавно он сидел там, со стаканом компотом в руке, который так и не поднёс к губам, и не переставал смотреть на свой рисунок, созданный тогда на скамейке возле школы; и всматриваясь на эту живую, настоящую Юлию, нарисованную так детально, Вова поражался, ‑ «он ли это нарисовал?». Откинувшись на спинку стула, он не просто глядел на рисунок, а ощущал его кожей, пока вместе с тем, буфет вокруг ощущался для него картонным домиком с заведёнными куклами. И чем больше он осознавал, насколько реальной получилась Юлия, тем сильнее его грудь начинала вибрировать, и будто начинал дуть странный, холодный воздух сзади на его шею; этот воздух будто подтверждал – «да, это ни твоя рука нарисовала, и это ни твоё воображение», ‑ и Вова, продолжая чувствовать кожей, что не мог нарисовать такого сам, всё глубже погружался взглядом в черты лица Юлии. Но ещё внимательнее Вова всматривался в один небольшой дефект на рисунке: лишнюю линию в области подбородка Юлии. Эта лишняя линия была случайно оставлена Вовой тогда на скамейке, от лёгкого подёргивания руки в тот момент, когда прозвучал звонок на урок и резко выдернул его из того состояния.
И так, сидя в душном буфете и замерев со стаканом компота в одной руке, и листком бумаги в другой, он погружался в ту лишнюю линию на рисунке, на подбородке Юлии, пока наконец, в какой‑то момент не поднял глаза на обшарпанную стену, когда волнения внутри заставили сделать сильный вдох. И в этот момент, взгляд Вовы словно начал проваливаться сквозь бетон. Тогда стена буфета начала плавно испаряться, а глаза Вовы постепенно излучать какую‑то завороженность, всё больше и больше, пока не открылась перед ним ослепительная синева и быстро бегущие облака. В этот момент Вова физически ощутил, как оттуда, из видения, на него подул прохладный, живой ветер, ‑ это было то самое дуновение, которое он ощущал шеей, глядя на рисунок; и теперь, сквозь этот вихрь неба и облаков, это дуновение ощущалось так, будто было соткано из самой влюблённости. Стакан с остывшим компотом выскользнул из ослабевшей руки. Буфет полностью исчез, а облака ещё быстрее закружились, сливаясь в долю секунды, и затем, проступило ЕЁ лицо, прямо из этого небесного вихря, ‑ лицо совершенно реальное и дышащее; это было то самое лицо на рисунке, ‑ лицо Юлии. И лицо приближалось, плавно и нежно, и Вова вдохнул её дыхание так, словно вдохнул сам запах влюблённости. Грудь Вовы больше не вибрировала, а словно плавно заливалось и холодом, и теплом. Юлия смотрела прямо на него. Её губы, как и глаза, чуть улыбались, чуть сияли, и Вова медленно подался вперёд, навстречу, не отдавая себе отчёта. И тогда, в момент, когда лицо Юлии оказалось совсем близко, он заметил на её подбородке царапину. Сложно было удержать внимание на подбородке, когда были так близки её глаза, полные любви, но Вова сосредоточился и вгляделся, ‑ это была та самая линия, которая и была на рисунке, и была в том же самом месте, как надрез на подбородке, как странный шрам. В последний момент Вова напрягся, чтобы лучше разглядеть эту царапину, но тут же вдруг загудели его уши, и тут же Юлия мгновенно исчезла вместе с синевой и облаками, и Вову швырнуло обратно в буфет. Моргнув и оглядевшись, Вова увидел, как подростки уже переворачивали буфет, а уши его загудели и от пожарной тревоги, и от Пельменя, который орал – «Вооов, ну чё ты застыл? Бежим! Аууу».
