Чужой на берегу
Дорога на север всегда была долгой.
Не потому, что вёрсты там тянулись дальше, чем в других землях. И не потому, что весенняя распутица жадно засасывала колёса и копыта в чёрную, липкую грязь. Нет. Просто север не любил чужих. Он впускал неохотно, медленно, будто приглядывался к каждому, кто осмеливался углубиться в его тёмные леса, серые реки и молчаливые деревни.
Мирослав ехал уже третий день.
Под копытами его вороного жеребца хлюпала талая жижа, из-под снега проступала сырая земля, тяжёлая и чёрная, как зола после пожара. Ветки елей нависали низко, цеплялись за плащ, царапали плечи, словно пытались задержать, шепнуть на ухо: поверни назад.
Он не повернул бы.
Даже если бы сам лес заговорил человеческим голосом.
Мирослав сидел в седле прямо, почти неподвижно, как человек, давно привыкший к дальним дорогам, холоду и усталости. На нём был тёмный дорожный кафтан, поверх — тяжёлый шерстяной плащ, напитавшийся влагой. За спиной висел лук в кожаном чехле, у пояса — нож, короткий, удобный, не для красоты, а для дела. На левом запястье — старый кожаный ремешок, истёртый почти до белизны. Его он не снимал никогда.
Лицо у него было жёсткое. Красивое — если любить мужскую красоту не гладкую, а настоящую, с острыми скулами, упрямым ртом и прямым, тяжёлым взглядом. Тёмные волосы, почти чёрные, падали на лоб, и от сырости завивались сильнее обычного. Небритость делала его старше своих лет, а шрам у виска — опаснее. Он был высоким, широкоплечим, двигался без суеты, но в каждом его жесте чувствовалась сила, которую он не любил показывать зря.
В людных местах женщины часто смотрели на него дольше, чем следовало.
Мужчины — настороженнее.
А он давно привык ни тех, ни других не замечать.
Сейчас его занимало только одно.
Яромир.
Младший брат.
Его последний след оборвался где-то здесь, среди северных деревень, стоящих у холодных рек и чёрных лесов. Мирослав знал о пропаже немного: брат появился в этих местах ранней весной, задержался дольше обычного — а потом исчез. Не вернулся. Не дал весточки. Не прислал ни записки, ни человека, ни знака.
На Яромира это было не похоже.
Он мог ввязаться в драку. Мог проиграть деньги. Мог соблазнить чужую невесту и уехать ночью, пока жених искал топор. Но исчезнуть бесследно — нет. Никогда.
Поэтому Мирослав ехал.
Не потому, что верил в дурные предчувствия.
А потому, что слишком хорошо знал: когда человек вроде Яромира замолкает, значит, случилось что-то по-настоящему плохое.
Он приподнял голову и посмотрел вперёд.
Лес наконец разошёлся. Между стволами показался серый просвет, а за ним — деревня. Небольшая. Притихшая. Прижавшаяся к берегу широкой реки, которую отсюда пока было не видно, но уже можно было почувствовать — влажным холодом в воздухе, запахом тины и талой воды.
