Наши дни
РФ. Москва
Центр реабилитации
Ветеранов войн
Он мне не понравился с первого взгляда. Изнеженный и легкомысленный сопляк в дурацкой цветной толстовке с капюшоном. Да еще и явный мажорик, сынок богатых родителей – часы, на которые он всё время посматривал, стоили в несколько раз больше моей тачки… Ну, когда я еще был в состоянии на ней гонять. И чего только этот грёбаный «зумер» здесь забыл?
Именно таким было моё поверхностное впечатление о Руслане Гордееве, когда он впервые появился в моей палате и в моей постылой жизни. Как же я тогда ошибался на его счёт… Он вошел без стука, с беззаботной улыбкой на гладком юном лице, которая резанула меня как по живому.
Казалось, он принес с собой в стерильное помещение центра реабилитации инвалидов, насквозь пропитанное лекарствами и депрессухой, запах другой жизни – беззаботной, яркой и на сегодняшний день абсолютно мне недоступной.
Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как знакомый ком бессильной ярости опять подкатывает к горлу.
– Владимир Степанович? – Голос этого лощёного мажорика был слишком бодрым для этих стен. – Меня зовут Руслан. Можно, я присяду?
Я не ответил. Просто перевел взгляд на него, надеясь, что ненависти в моих глазах будет достаточно, чтобы этот наглец понял, чего я от него хочу. А хотел я одного –чтобы он прямо сейчас взял свою жопу в горсть и убрался отсюда. И, желательно, как можно быстрее.
Но этот смазливый тугодум, сука, никуда так и не убрался. Даже не подумал об этом. Он подошел к креслу у моей кровати и устроился в нем, удобно развалившись, словно у себя дома.
– Я читал вашу историю болезни, – начал он, несмотря на моё молчание, и его тон внезапно стал серьезнее, как у мальчишки, играющего во взрослого. – Мне жаль, но современная медицина пока не в состоянии вам помочь…
– Иди на хрен, сопляк! – устав терпеть, хрипло прервал я его, продолжая испепелять взглядом.
Слова давались с трудом, выходя из горла сиплым шепотом. Но это было все, на что я был способен – лежать пластом и шептать проклятия.
Он замолчал, тоже внимательно меня изучая. Его взгляд скользнул по неподвижному контуру моего тела под одеялом, задержался на моей левой руке, лежащей на груди, и снова вернулся к моему лицу. В его глазах не было ни жалости, ни смущения, которые я видел у всех остальных, с кем мне приходилось общаться в последнее время. Был лишь холодный, расчетливый интерес, как у опытного техника, разглядывающего неисправный механизм.
– Меня совершенно не интересует, что вы обо мне думаете, Владимир Степанович, – сказал он на удивление спокойно, после того, как я его послал. – Я пришел сделать вам предложение…
