Три месяца. Целая вечность, затянувшаяся пеленой усталости за глазами. Когда сознание возвращалось ко мне в тот первый раз, последним впечатлением был вкус магии Талис – горький, как разбитое железо, и холодный, как сердце ледника. А потом – только падение сквозь немое ничто, пока твердая земля не врезалась в плечи и не вырвала из груди тяжелый стон.
Мы материализовались здесь, на этом выступе, оставляя после себя в воздухе призрачные серебряные следы. Их бледное сияние еще мерцало в сумерках, когда в небе над Лореном разверзлась рана. Из точки абсолютной черноты вырвался и начал кружиться алый вихрь. Он был беззвучным, и от этого еще более чудовищным. Из его центра на проклятые земли пролился ровный, недрожащий столб багрового света. Этот столб стоял там с тех самых пор, каждый день и каждую ночь, неизменный ориентир нашего нового изгнания.
Мы оказались близ Нок’Мораэ. Вход в легендарный город находился у подножия пиков, чьи заснеженные вершины пронзали облака. Расстояние, на которое у подготовленного отряда ушли бы месяца, мы преодолели за один долгий, исцарапанный камнями и сомнениями день. Адреналин того прыжка сквозь пространство еще горел в жилах, гнал нас вперед, не позволяя ощутить всю глубину случившегося. Только когда тяжелые каменные врата Нок’Мораэ захлопнулись за нашими спинами с глухим, окончательным стуком, реальность навалилась всей своей тяжестью.
Три месяца. За это время пепел Лорена, что в моих сапогах находился с момента его последнего посещения, сменился на искристый иней горных переходов, а потом на тонкую, вездесущую пыль древних эльфийских коридоров. Воздух здесь пах иначе – не сыростью и грибами Айр’Калета, а камнем, временем и чем-то слабым, едва уловимым, что Иллиарис называла «эхом великой магии».
Первые недели прошли в напряженном, почти звенящем ожидании. Темные эльфы Нок’Мораэ встретили нас не как спасителей или сородичей, а как дурное предзнаменование. Их взгляды, острые и недоверчивые, скользили по Лаэримель, оценивая каждое ее слово, каждый жест. Правителем здесь была Сереана, и ее власть зиждилась на веках отточенной традиции и жесткой необходимости. Появление другой правительницы, да еще и с таким странным, пестрым свитой – наемника-человека, верного брата, мага и с пол сотни тёмных – нарушало хрупкий порядок их мира.
Я наблюдал, как Лаэримель сражается. Ее оружием были не клинки, которыми так виртуозно владел Лоринтар, а терпение. Терпение и тихая, неоспоримая сила ее присутствия. Она не требовала престола. Она его заслуживала по праву крови – совет за советом, разговор за разговором, безмолвной волей, перед которой постепенно отступало сопротивление. Я стоял в тени арочных проходов, опираясь на косяк, и видел, как меняется выражение лиц старейшин. Сначала – презрительная настороженность. Потом – сдержанное любопытство. Наконец – тяжелое, неохотное уважение. Ей пришлось потратить на это частицу своей души, и я чувствовал эту трату каждой клеткой, будто это была моя собственная усталость.
