— Нынче словим мы небесную молнию, Михайло Васильевич, как есть словим, — приговаривал мужчина в камзоле, склонившись над странным прибором, от которого в потолок уходил толстый медный проводник. Напудренный белый парик его был небрежно накинут на бюст Юлия Цезаря, стоявший на столе. Это был Георг Рихман[1], действительный член Академии наук Санкт-Петербурга, большой любитель опытов с электричеством. Его собеседник, высокий и крепкий, тоже одетый в камзол, говорил, слегка растягивая гласные, медленно и обстоятельно:
— Науке сие ведомо быть не может, не будь я Ломоносов.
— Науке, может, и неведомо, а я вот знак верный имею, — возразил Рихман. — Гроза сильнейшая будет ныне. Вот моя громовая машина и сгодится.
— Да каков же твой знак? На небе ведь ни облачка!
— У кучера моего, Кузьмы, спину сильно ломит, он аж ходить не может. Сие есть знак наивернейший.
— Да как же я про сей опыт в Академии наук докладывать стану? — нахмурившись, проворчал Ломоносов. — Засмеют ведь. Меня и так там не сильно жалуют, а тут враз на смех поднимут. Станут брехать, дескать, Ломоносов-то нынче на спину кучера молнию ловит, а потом и на уд срамной ее приманивать зачнет. Не хочу… А поедем-ка, друже, лучше ко мне, отобедаем. Кухарка моя, Пелагея, знатных щей наварила. Не пожалеешь! К тому же ты знаешь, что подобная громовая машина на основе Лейденской банки у меня также имеется.
— Ты уж прости, Михайло Васильич, отобедаю в другой раз. А нынче здесь приглядеть надобно. Надежды юношей питают, как говорили нам, школярам, в гимназии.
— Ну, как знаешь…
Щи были и впрямь хороши. Это были «богатые шти», как называл их Михайло Васильевич, на говяжьем бульоне, с квашеной капустой и грибами, сливочным маслом и травами. Говорили, что сама императрица Елизавета Петровна заезжала на щи к Ломоносову да нахваливала. Михайло Васильевич еще и бараний бок с гречневой кашей успел отведать да выпить наливки и отдохнуть немного после сытного обеда, как вдруг услышал шум у входной двери. Войдя в прихожую, он увидел кучера своего друга, Кузьму. Тот еле стоял, держась за поясницу.
— Барин-то наш… — тяжело дыша, вымолвил Кузьма, даже не поклонившись.
— Неужто молнию поймал? — перебил его Ломоносов.
— Убило ведь барина-то нашего, упокой Господь его душу! — выдохнул Кузьма, упав на колени, и начал истово креститься.
— Да как убило? Молнией?
— Господи, спаси и помилуй! Видал ведь я, как было. Шар огненный и убил! Неведомо откуда явился! Говорили барину, дескать, молнию ловить — только Бога гневить. Да ведь не послушал!
