КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ СМЕРТИ
роман о том, кто вернулся с того света
Пролог
Я умер в среду. Об этом мне рассказала бабка Агапа, которая, по её же словам, «выла громче всех, аж покойники в окрестных лесах проснулись».
Я не помню своих похорон. Потому что мне было всего один год от роду. И потому что, строго говоря, я на них не присутствовал. Моё тело, завёрнутое в кружевное одеяльце, лежало в маленьком гробике, обитом розовым атласом. А я сам… я парил под весенним потолком нашей избы, что стояла на высоком берегу реки Быковки, путаясь в нитях пыльных лучей, и смотрел на всё это сверху вниз.
Мама не плакала. Это было самое странное. Она стояла у стола, на котором меня отпевали, и гладила край моего одеяльца. Лицо её было белым, как первый снег, но глаза – сухими и страшными. Отец пил самогон в сенях, и до меня доносился только его надсадный кашель.
Смерть пришла ко мне не черной старухой с косой. Она пришла как жар. Как огненный петух, который клюнул меня в темечко, заставив гореть заживо трое суток. Лекарь из волости сказал – «ангина». Бабка Агапа, перебирая в углу высохшие травы, прошептала тогда: «Не ангина то, мать. То он Её увидел».
Кого – «Её»? Я тогда не понял. Я просто умер. А потом, на третьи сутки, когда гроб уже стоял на лавке и пахло воском и тленом, я открыл глаза.
Точнее, открыл глаза тот, кто лежал в гробу. Я же всё это время был здесь, под потолком. И когда наше с ним зрение совпало, мир раскололся на две половинки. В одной остались заплаканная мать, пьяный отец и бормочущая псалмы попадья. А в другой…
В другой, прямо на лавке рядом с моим гробом, сидела женщина. Она была прекрасна той страшной, нечеловеческой красотой, от которой стынет кровь. В длинном, до пят, белом саване, с распущенными чёрными волосами, в которых запутались полевые цветы. Она смотрела не на мое мёртвое тело. Она смотрела вверх, на меня, парящего под потолком. И улыбалась.
– Здравствуй, сердешный, – прошелестело у меня в голове. – Загостился ты тут. Пора и честь знать.
И она протянула ко мне руку. Но в этот миг бабка Агапа, стоявшая в углу, вдруг резко обернулась, словно тоже её увидела, и с силой плеснула в угол святой водой из глиняной кружки.
Женщина в белом зашипела, как подпаленная кошка, и растаяла, осыпавшись лепестками увядших цветов.
А я… я камнем рухнул вниз. В своё тело. И заорал так, что с крыши, говорят, снег посыпался, хоть на дворе стоял май.
Мать упала в обморок. Отец выбил дверь сеней с петель. А бабка Агапа, единственная, кто не испугался, подошла ко мне, вынула из холодных ручек завядший василек (которого я раньше не замечал) и перекрестила меня.
